Глава 2

Прокручиваю в голове все, что узнал о жизни несчастной бабули, и чувствую, как с каждым воспоминанием в теле появляются силы.

Оно горит, а руки чешутся от неистового желания порвать этих внучков на мелкие куски и сделать так, чтобы от них не осталось живого места.

Видимо, не просто так меня перебросило именно в это тело. Черт возьми, ну почему мне всегда попадаются люди, оказавшиеся в полном дерьме?

А ведь еще сегодня утром я был тридцатидвухлетним загорелым мачо, живущим в Москва-Сити, и гонял на «Мерене». Ужинал в дорогих столичных рестиках и тусил в элитных клубах, в которые практически невозможно попасть, но у меня, то есть у парня, тело которого я арендовал, была золотая карта, открывающая путь во все закрытые заведения столицы.

Надо сказать, я знатно оторвался за те два дня, которые жил в его теле. Но такие удачные прыжки бывают довольно редко. В основном меня перебрасывает в «богатые» тела для того, чтобы немного отдохнуть.

Это что-то вроде курорта для безликих.

Возможно, на моем месте кто-то и остался навсегда в теле этого парня, но я, как правило, не задерживаюсь в телах людей больше, чем на два-три дня.

Не хочу отбирать у них жизнь.

Люди не виноваты в том, что я лишился своего тела и теперь вынужден скитаться. Вот уже восемь лет я прыгаю туда-сюда как саранча, попадая в рандомные тела. Их было очень много. И у каждого своя история, которую мне приходилось проживать.

Сейчас я прыгнул в тело старухи, которую с минуты на минуту придут душить подушкой.

Класс.

Обожаю свою жизнь.

А если честно, то даже врагу не пожелаю жить в вечных поисках собственного тела и надеяться на то, что однажды по праву заберу его обратно.

Постоянно вспоминаю о том, как просыпался и засыпал в собственной плоти. Какой же это был кайф! У меня было не по годам крепкое и жилистое тело, которое мне чертовски нравилось. Я занимался борьбой, выигрывал школьные олимпиады, ловил на себе заинтересованные взгляды девчонок, но мое сердце уже тогда принадлежало одной единственной — Еве Смолиной.

Она — моя любовь с детского дома.

Мы до сих пор вместе. Точнее, стараемся быть вместе, насколько это возможно. Ей не очень-то нравится, когда я прихожу в телах разных людей, но мы оба понимаем, что у нас пока что нет выбора.

В пятнадцать лет, когда моим телом завладел другой безликий, я бесследно исчез для всех. И только Ева знает, что я рядом.

Вчера я приехал к ней на «Мерене» в теле того самого мачо из Москва-сити, отвез ее в закрытый клуб, и там она мне сказала такую вещь:

— Знаешь, Фил, вся эта роскошь и дорогие машины, конечно, хорошо. По крайней мере куда лучше, чем, когда ты приезжаешь ко мне в телах стариков, но, черт возьми, — сжала она губы, — я так хочу однажды открыть дверь и увидеть на пороге своего дома парня, которого полюбила в детском доме.

Ева взяла меня за руку и пристально посмотрела в глаза.

— Филипп, прошу, найди того, кто отнял у тебя тело. Я так хочу, чтобы ты вернулся ко мне в своем обличье. Хочу смотреть в твои голубые глаза, гладить тебя по каштановым волосам, обнимать твои рельефные плечи, целовать родимое пятно в виде звезды на твоей шее. Оно всегда мне нравилось. Когда я впервые увидела его, подумала, что это татуировка. Я была маленькая и глупая. Не понимала: какие могут быть татуировки в таком возрасте? Мы же были еще совсем детьми.

Ей тяжело принимать меня в разных образах. Наверное, любая другая на ее месте давно бы уже ушла, но Ева верит в то, что я смогу разыскать безликого, лишившего меня тела.

И только ее вера придает мне сил.

— Стой на стреме, — раздается в дверях тихий голос. — Я сам все сделаю.

Скрип двери, затем кто-то из внучков почти беззвучно подходит ко мне.

«Вот ублюдки! Все-таки пришли душить бабулю?»

— Прости, ба… — шепчет, наклонившись к моему лицу. — Я, конечно, не господь бог, но помогу тебе избавиться от мучений.

Он аккуратно достает подушку из-под моей головы. Сейчас приложит ее к лицу.

Я открываю глаза и мертвой хваткой вцепляюсь в его руку.

— Рановато мне еще на тот свет, дружочек!

— Ба? — в шоке округляет глаза.

Он сжимает губы и прикладывает все усилия для того чтобы припечатать подушку к моему лицу. Но не тут-то было: он имеет дело не с дряблой старухой, а со мной!