Глава 1 · Пробуждение

Запах пришёл первым.

Ещё не открыв глаза, я уловила горьковатый травяной аромат. Лаванда. Свежая, чуть терпкая.

Последнее, что осталось в памяти, море. Солёные брызги на губах, ослепительное солнце над водой, резкий крик чайки. А потом темнота, навалившаяся внезапно.

Я открыла глаза.

Потолок нависал надо мной со свежей побелкой, без трещин, только в углу паутина серебрилась в косых лучах солнца. Окно занавешивала ситцевая шторка, выгоревшая до бледно-розового оттенка. Сквозь щель между полотнищами пробивался яркий свет, и в нем танцевали мельчайшие пылинки.

На прикроватном столике стоял букетик из свежих веточек, перевязанный простой ниткой. Лаванда. Ещё не успевшая завянуть, с мелкими бледно-лиловыми цветками. Кто-то поставил их, возможно, вчера.

Я зажмурилась на секунду. Пыль, лаванда, чужая комната. Ничего общего с тем местом, где я должна была находиться. Меня перенесли? Я правда потеряла сознание или…

С трудом приподнявшись на локтях, я огляделась. Комната оказалась простой, почти аскетичной: кровать с металлическими шишечками по углам, тумбочка у изголовья, комод с выдвижными ящиками. Все новое, крепкое, но покрытое тонким слоем пыли. На стенах обои в мелкий цветочек, свежие, не выцветшие, но засаленные в тех местах, где к ним часто прикасались.

Занавеска покачивалась от задуваемого в оконную щель морского ветра. Я машинально облизала губы, ощутив солоноватый привкус во рту. Море было рядом, в двух шагах. Я чувствовала это каждой клеткой тела.

Это был тот самый дом. Тот, который мы с мамой готовили к продаже. Но не тот, который я помнила.

Внутреннее чутье подсказывало: он, но другой. Не полуразвалившийся особняк из моего детства, а крепкий, молодой полный сил. Не отремонтированный, нет. Просто время еще не успело его состарить. Построенный всего несколько лет назад, он стоял запущенный, забытый, не метенный и не мытый. Не старый. Просто брошенный.

От этой мысли все сжалось. Я что, в другом времени? Бред какой-то…

Я опустила взгляд на себя и только тогда заметила, во что одета.

Ночная сорочка из грубоватого ситца, с кружевной тесьмой на вороте. Такие носили в прошлом веке. Я провела ладонями по рукам: мои пальцы, но нет шрама на левом запястье. Он остался от ожога утюгом, еще со школы. Его не было. И одежда чужая. И мебель не та. И занавески другие. Я успела обойти весь дом, когда приехала, и могла заявить: такой мебели там не было.

Снова глубоко, почти судорожно вдохнув аромат лаванды, я почувствовала, как в сознание неожиданно хлынула память. Чужая память.

Она выхаживала дядю, Петра Сергеевича Бережного. Старого, больного, который уже не вставал с кровати. Она поила его отварами, меняла простыни, читала вслух газеты, когда он просил. Но не смогла спасти. Он умер тихо, под утро, просто перестал дышать. И оставил ей этот дом. Гостевой дом, который когда-то приносил прибыль, а теперь стоял запущенным.

А потом она слегла и сама. Несколько недель или дней? Она не помнила. Только жар, бред, отдельные картины: чьи-то руки, мокрое полотенце на лбу, горькое лекарство из ложки.

Доктор, живущий по соседству, заглядывал почти каждый день. Ставил банки. Я чувствовала ожоги на спине, ещё не зажившие. Пиявки оставляли маленькие ранки за ушами. А в последний визит, когда жар спал и она уже приходила в себя, он принёс этот букетик: «От дурных мыслей, сударыня, — сказал он негромко, ставя лаванду на столик. — Вдыхайте и поправляйтесь».

Я не поняла, когда успела закрыть глаза, и открыла их снова.

Очуметь просто. Я что, в прошлом веке?

Письмо. Я вспомнила письмо. Пожелтевший конверт, её почерк или мой? Подпись: «Вера Бережная. 1905». Клад. Дом, который нельзя продавать. Это не было сном. Сны не бывают столь реалистичны.

Паника подступила к горлу липкой горячей волной, но я заставила себя дышать ровно. Вдох-выдох. Нужно встать.

Ноги дрожали, когда я опустила их с кровати, пальцы нащупали холодный деревянный пол. Держась за спинку кровати, потом за комод, я поднялась. Комната качнулась перед глазами, и я замерла, дожидаясь, пока кружение прекратится.

На стене в простой деревянной раме висело зеркало. Не без труда, на ватных ногах я доковыляла до него и с опаской заглянула.

Тонкие черты лица, бледная кожа, под глазами глубокие синеватые тени, как у человека, который долго болел и ещё не оправился. Карие глаза. Мои глаза, но в них застыла чужая усталость. Губы бледные, почти бескровные.

Волосы спутаны, длинные, каштановые. В то время как у меня была модная стрижка.

Но лицо. Лицо было моим и не моим одновременно. Чужое, незнакомое. Как будто я смотрела на старинную фотографию, на ту самую Веру Бережную, которая написала письмо. Та же форма глаз, тот же изгиб бровей, тот же разрез губ.

Я — это она? Она — это я?

Руки, которые я подняла к лицу, оказались тонкими, с длинными пальцами и обломанными ногтями. Мои руки? Не мои. Ладонью провела по щеке, ощутив непривычную шершавость: кожа обветрилась и шелушилась после болезни.

Взгляд врача, кем я и была в своем времени, включился сам собой. Истощение. Анемия: бледность, синева под глазами, сухость кожи. Следы от банок на спине, я чувствовала их, когда шевелила лопатками. Вероятно, перенесённый тиф или тяжёлая вирусная инфекция. Нужен покой, полноценное питание. Железо. Но железа здесь нет.

Здесь — это где? В 1905 году. Судя по письму. В нем дело или…

Я закрыла глаза и сжала край комода. Никто не должен знать. Ни слова о том, кто я на самом деле. О том, откуда пришла. Если здесь узнают, что я врач, да ещё и не учившаяся ни в одном университете, меня не поймут. Высмеют. Или хуже.

Надо взять себя в руки. Паника — плохой помощник. Сначала разобраться, где я и что со мной. Потом действовать.

В коридоре послышались шаги. Дверь в комнату отворилась без стука, и на пороге появилась женщина.

Чужая память подсказала: Агафья Кузьминична. Агаша. Домработница, кухарка, правая рука дяди Петра при жизни. Когда дом работал, она управлялась с хозяйством, следила за порядком, встречала гостей. А когда Пётр Сергеевич заболел и гостей больше не стало, осталась помогать, из жалости или привычки, не знаю. Но не бросила.

— Вера Ивановна! — Агаша всплеснула руками и бросилась ко мне. — Очнулись! Стоите уже, а вам нельзя. Ну что ж вы, милая, совсем без сил.

Она подхватила меня под локоть, помогла дойти до кровати и опуститься на край. Потом засуетилась, поправляя подушку и сбившуюся простыню. Всё это машинально, не глядя, как делают люди, привыкшие ухаживать.

— А я уж думала, вы нас покинете. Две недели в жару лежали, слова не сказали. Доктор Ветров приходил, банки ставил, пиявок. Думала, не выдержите. А вы вон как, встали уже.

— Две недели? — переспросила я. Голос звучал чужой, тонкий.

— Ну, может, десять дней. Я сбилась со счёту, — Агаша поправила сползший платок, выбившуюся прядь тёмных волос. — Доктор велел лаванду нюхать, сказал, что от дурных мыслей помогает. Не знаю, помогает ли, но дух от неё приятный. Вы вон уже на ногах.

Она говорила быстро, чуть навязчиво, но за этой суетой чувствовалась настоящая забота. Не наигранная, не из вежливости, а искренняя.

— Есть хотите? — спросила она. — Я суп сварю, лёгкий. Доктор сказал, сначала бульон, а потом уже что погуще. Вы посидите пока, не вставайте. Ах, я сейчас, я мигом.

Она вышла так же быстро, как вошла, оставив после себя запах пирогов и хозяйственного мыла.

Я осталась одна.

Повернулась к окну. За ситцевой шторкой угадывалось море: я слышала его дыхание, размеренное, спокойное. Такое же, как через сто с лишним лет.

Я в 1905 году. И это не сон. Очуметь просто.