Глава 2 · Осмысление

Шаги Агаши затихли в коридоре и в дом снова погрузился в тишину. Только море шумело за окном и где-то далеко кричали чайки, так же, как тогда, на берегу.

Я сидела на кровати, сжимая пальцами край матраса. Ткань оказалась грубой, шершавой, совсем не такой, как в двадцать первом веке. Дома у меня были хлопковые простыни, мягкие, приятные к телу. А здесь всё было другим.

Вдох-выдох. Надо успокоиться.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно, как учила себя в моменты паники после тяжёлых дежурств. Но внутри всё дрожало, и мысли скакали, как зайцы, не давая сосредоточиться.

Это не сон. Я уже поняла это окончательно. Слишком много деталей, слишком отчётливые ощущения. Во сне не бывает так, чтобы пыль щипала в носу и деревянный пол холодил босые ступни. Во сне сердце не колотится от страха и непонимания.

Я переместилась в прошлое.

В тело Веры Ивановны Бережной. Моей прапрабабки. Той самой, которая написала письмо, которое я держала в руках за минуту до того, как потеряла сознание.

Имя то же. Фамилия та же. Это не могло быть простым совпадением.

Что я вообще знала о своих предках? Почти ничего.

Бабушка иногда говорила про старый дом, про гостей, про то, как здесь когда-то было весело. Но я слушала вполуха. Кивала, улыбалась, а сама думала о своём: о работе, о пациентах, о бесконечных сменах. На разговоры с бабушкой не оставалось ни сил, ни желания.

Теперь я жалела об этом. Каждое её слово, каждая история, пропущенная мимо ушей, могли бы пролить свет на то, что происходит со мной сейчас.

Дом оказался с историей. В письме написано: «Наша душа». Не просто дом, а что-то большее: память, связь, нить, которая тянулась через поколения. И ещё клад. Кто его зарыл? Где? И зачем вообще понадобилось его прятать?

Вопросы наваливались один за другим, теснились, перебивали друг друга. Ответов не было. И от этого голова болела ещё сильнее.

Я открыла глаза и перевела взгляд на букетик лаванды. Веточки с бледно-лиловыми цветками стояли в стакане с водой, свежие, не успевшие завянуть. Доктор принёс их, пока я лежала в беспамятстве.

Зачем? Может, хотел успокоить. В моём времени это назвали бы ароматерапией. Запах лаванды действует на нервную систему, снимает тревогу. В начале двадцатого века такого слова ещё не знали, но Алексей Павлович, видимо, что-то понимал в травах. А может, это был просто знак внимания. Откуда он вообще взял лаванду? В Крыму она не росла, это не сорняк у дороги.

Я смутно помнила, что растение завезли с испанского побережья и высадили в Никитском ботаническом саду, а потом уже, через много лет, лавандовые поля стали гордостью полуострова. В 1905 году достать такой букетик было непросто. Доктор постарался. И мысль о том, что он думал о Вере, в чьём теле я теперь находилась, неожиданно согрела.

Поймала себя на этом и удивилась. Чужая память, чужие чувства просачивались в меня, как вода сквозь трещины в стене. Или это были мои собственные?

В коридоре снова послышались шаги. Быстрые, уверенные, хозяйские.

Дверь отворилась без стука, и Агаша вошла с подносом в руках.

Комната сразу наполнилась запахом горячего, наваристого бульона. Желудок болезненно сжался, и я с удивлением поняла, что хочу есть. Не просто хочу, а готова наброситься на эту чашку и не остановлюсь, пока не выпью до дна.

Агаша поставила поднос на столик.

— Вот, бульон, как доктор велел. Слабеньким сначала надо, а то желудок не примет.

Она помогла мне устроиться повыше, подложила под спину подушку, поправила простыню. Всё это машинально, не глядя, как делают люди, привыкшие ухаживать за больными.

Я протянула руки к чашке и взяла её. Пальцы обожгло, но я не выпустила. Боль от горячего стекла была почти приятной, она перебивала ту, внутреннюю, что сверлила виски.

Осторожно отпила глоток.

Бульон оказался густым, золотистым, с кусочками моркови и петрушки. Горячо. Вкусно. Тепло разливалось по пищеводу, по желудку, по всему телу, и вместе с ним возвращались силы: медленно, по капле, но я чувствовала это.

Агаша села на стул, сложила руки на коленях и смотрела, как я пью. В её глазах была тревога, но довольная, как у наседки, которая увидела, что её цыплёнок встал на ноги.

— Вы, Вера Ивановна, главное, поправляйтесь, — сказала она. — А то ведь что б мы без вас делали? Дом-то на вас один остался. Вы у Петра Сергеевича единственная наследница. Ни жены у него, ни детей своих. Если бы с вами что случилось, кто бы тут хозяйничал?

Я слушала и запоминала каждое слово. Единственная наследница. Дом теперь мой. Не дядин, не чей-то ещё, а мой. В прямом смысле, моя собственность, моя земля, моя крыша над головой.

— А что делать с ним? — спросила я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, как будто я просто поддерживаю разговор. — Дядя Пётр ведь давно гостей не принимал?

— Давно, — вздохнула Агаша. — Как заболел, так и запустело всё. А раньше-то как было!

Она оживилась, заговорила быстрее, и в её голосе зазвучала ностальгия.

— Летом полный дом. Из Симферополя приезжали, из Одессы, из самой Москвы бывали. Господа хорошие, культурные. Я тогда и не знала устали. С утра до вечера на кухне: то суп, то жаркое, то пироги. Пётр Сергеевич любил, чтобы всё было как у людей. Он гостей уважал, старался. И они к нему ехали, охотно ехали.

Я смотрела на Агашу и видела, как она улыбается воспоминаниям. Наверное, это было лучшее время в её жизни: когда дом гудел, работа кипела, а она была нужна, важна, незаменима.

— А доктор Ветров? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим. — Он давно здесь живёт?

— Давно. Года три, как купил дом у Серебряковых. Тоже из разночинцев, а образование получил хорошее. Говорят, в университете учился. Толковый врач, — Агаша чуть понизила голос, будто собиралась сообщить секрет. — И заботливый. Холостяк, между прочим.

Я промолчала. Холостяк — это она зря. Мне не до того.

«Толковый врач»… Я мысленно усмехнулась. Знала бы Агаша, что я думаю о методах лечения в этой эпохе. Банки, пиявки, промывание кишок. От одного перечисления тошнота. Но факт оставался фактом: меня, точнее ту Веру, вытащили. В чём-то Агаша права. Может, доктор и правда знает своё дело, пусть и без антибиотиков.

Ладно, увидим ещё, что он за птица.

Я допила бульон. Мысли сами собой вернулись к моему положению. Я врач, но должна молчать. Здесь, в 1905 году, женщина с медицинскими знаниями или сумасшедшая, или шарлатанка. Меня не поймут, высмеют, а могут и хуже. Придётся сменить род деятельности, но что я умею?

И тут меня внезапно накрыло, как холодной волной.

Если бы я переместилась раньше, когда Пётр Сергеевич был ещё жив, я могла бы попытаться его спасти.

Я замерла с пустой чашкой в руках.

Что бы изменилось? Дядя выжил бы? Тогда дом не перешёл бы ко мне. Вера Ивановна не осталась бы одна. Но ход истории бы изменился. Что если бы не родились её дети. Моя бабушка. Моя мать. Я.

Нет. Судьба не просто так забросила меня именно сейчас, в это время, в это тело. Дядя должен был умереть. Всё должно было случиться так, как случилось.

Но зачем я здесь? Какой во мне смысл?

Ответа не было. Голова гудела, пальцы дрожали.

Я поставила чашку на столик.

Агаша встала, поправила платок, одёрнула передник.

— Отдыхайте, Вера Ивановна. Я вечером ещё зайду, бульону принесу или что сытнее. А вы лежите пока, сил набирайтесь. Не вставайте без надобности. Не ровен час, голова закружится.

Она вышла. Шаги затихли в коридоре, хлопнула входная дверь.

Я осталась одна.

Повернулась к окну. За ситцевой шторкой угадывалось море, я слышала его размеренное, бесконечное дыхание. Такое же, как через сто с лишним лет. Оно не изменилось. Оно вообще не знало, что такое время.

Провела ладонью по грубой простыне, потом по своему незнакомому лицу.

Мне надо понять, зачем я здесь. И что делать дальше.

Пока были только вопросы. И море, которое шумело за окном, как будто ничего не случилось.