Глава 24 · Никому ни слова

Отодвинув мусор, я вытащила сундучок. Металлические полосы тускло блеснули в свете лампы. Поставила его на старый стул, откинула крышку.

Внутри лежали монеты: медные, серебряные, золотые. Ассигнации, плотные бумажки с гербами и подписями. Свёрнутые в трубочку бумаги, перевязанные верёвочкой. И старый снимок.

Ветров присвистнул. Я ждала этого: удивления, вопросов. Он взял в руки несколько монет, повертел их, рассматривая при свете лампы.

— Откуда у вашего дяди такие сбережения, Вера Ивановна? — спросил он тихо.

— Не знаю, — ответила я. — Но догадываюсь, что это не только доходы от гостевого дома.

Я смотрела на его лицо. Искала жадность, блеск в глазах, что-то такое, что заставило бы меня пожалеть о своей откровенности. Но ничего этого не было. Только удивление и какое-то даже уважение.

Достала фотографию и протянула ему.

— Вот ещё что. Посмотрите, Алексей Павлович. Вы узнаёте этого человека? Рядом с дядей.

Он долго всматривался в лица дяди и того, второго, чьё имя оставалось для меня загадкой. Потом покачал головой:

— Нет. Никогда не видел.

Я убрала снимок в карман. Надо будет спросить у Агаши. Может быть, она знает.

— А теперь послушайте, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Голос мой был твёрже, чем я себя чувствовала. — Я боюсь, что эти ценности могут найти. Не сейчас, так потом. Кто знает, что будет. А если случится война или смута, тем более. Я читала, что в других странах во время революций у людей изымали золото, обыскивали дома. Если оставить сундучок здесь, рано или поздно его найдут.

Ветров слушал внимательно, не перебивая. Я видела, как он кивает, соглашаясь.

— А в колодце, куда никто не сунется, — продолжала я, — они переживут всё. Что если спрятать их там. Не для себя. Для будущего. Для моей семьи.

— Вы очень предусмотрительны, Вера Ивановна, — сказал он. — И я с вами согласен. В городе уже неспокойно, газеты пишут неспроста. Мало ли что будет.

Он помолчал, потом предложил:

— Часть денег оставьте на нужды гостевого дома. И закупите провизии: муки, крупы, консервов. На чёрный день. А остальное спрячем.

Я кивнула. Мы пересчитали ассигнации быстро, молча, отсчитывая бумажку за бумажкой. Отложили небольшую сумму, которую я пущу на хозяйство. Остальное завернули обратно, спрятали в сундучок.

Перенесли сундучок по коридору, через разобранный проход, до дна колодца. Он был тяжёлым, но Ветров нёс его, не жалуясь, а я светила ему, стараясь, чтобы лампа не коптила.

На дне колодца Ветров поставил сундучок на землю, взял лопату и вырыл неглубокое углубление прямо у стены, где земля была помягче. Обложил его плоскими камнями, которые нашёл тут же, вокруг.

— На первое время сойдёт, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Он опустил сундучок в углубление, засыпал сверху землёй и мелкими камнями, притоптал ногой. Я светила лампой, наблюдая за его работой, и думала о том, как странно всё складывается. Ещё месяц назад я сидела в своей квартире в двадцать первом веке, пила кофе и понятия не имела, что буду стоять на дне заброшенного колодца с доктором из прошлого и прятать клад своего дяди.

— Потом прикроем получше, — сказал Ветров, отряхивая руки.

— А выход на поверхность? — спросила я. — Надо выяснить, что находится над колодцем.

— Да. Но это днём, со двора. Я пригляжусь.

Он оглядел колодец ещё раз, потом предложил:

— Проход заложим обратно камнями? Чтобы никто случайно не набрёл.

— Давайте не полностью, — ответила я. — Оставим небольшую щель для воздуха. И чтобы в случае чего быстро разобрать.

Ветров согласился. Но сейчас уже было далеко за полночь. Чувствовала, как слипаются глаза, как тяжелеют веки. Мы решили заняться этим в другой раз.

Вернулись к двери. Ветров взял меня за руку. Жест был тёплым, ободряющим. Его пальцы сжали мои, и я почувствовала, как уходит напряжение.

— Я рад, что мы теперь сообща владеем этой тайной, — сказал он.

— И я рада, — ответила я. — Спасибо, что не промолчали. Вы могли бы и не рассказывать.

— Не мог бы, — он усмехнулся, и в этой усмешке была такая искренность, что у меня что-то дрогнуло внутри. — Вы не чужая мне, Вера. Врать друг другу ни к чему. Доброй ночи. Идите!

Он ушёл в сторону своей спальни, своего дома. Я слышала, как стихают его шаги в темноте каменного коридора. Заперла дверь в моём подвале, провернула ключ. Погасила лампу и поднялась на кухню.

Закрыла люк, набросила половик, повернулась и… вздрогнула.

В дверях кухни стояла Агаша. Бледная, с круглыми глазами, в ночной рубахе и накинутом платке на плечи. В руке она держала кружку.

— Вера Ивановна… вы ли это? — голос её дрожал, и я видела, как она крестится на меня, как на привидение. — Из подвала? Господи, я воды попить зашла, а тут… Вы оттуда вылезаете, а я уж и не знала, кричать или креститься.

Я быстро нашлась. Сердце неистово билось, но голос звучал ровно.

— Мышей проверяла, Агаша. Завелись, видно. Поставила ловушку. Всё в порядке, не беспокойтесь. Идите спать.

Она не совсем поверила, я это видела. Но спорить не стала. Только вздохнула, перекрестилась ещё раз и побрела к себе, шаркая тапками по полу, бормоча под нос:

— Чудеса, да и только. Из подвала вылезают… Не к добру это, ох не к добру.

— Агаша, постойте, — окликнула я.

Она остановилась, обернулась.

Я достала из кармана платья фотографию и подошла к ней ближе.

— Нашла это в старом шкафу в подвале. Вы не узнаёте этого человека? Вы дядю знали давно. Может, он приезжал к нему или…

Агаша взяла снимок дрожащими руками, поднесла к лампе. Её лицо побледнело ещё сильнее. Она перекрестилась мелко, часто.

— Ох, барышня… Это господин… господин Пряшников. Они с Петром Сергеевичем дружбу водили. Приезжал часто, подолгу в кабинете запирались. Говорили тихо, чтобы никто не слышал. А потом… это ещё до болезни дяди… пришли люди в форме и забрали его. Прямо отсюда забрали. Пётр Сергеевич велел молчать, никому ни слова.

— За что его забрали? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Кто ж знает, барышня. Смутное время.

Я забрала фотографию, спрятала обратно в карман, как самую ценную улику.

— Спасибо, Агаша. Теперь идите спать. И никому ни слова, как дядя велел. Это важно.

Она кивнула, перекрестилась ещё раз и ушла, бормоча молитву.

Я осталась одна на кухне. Потушила лампу. Фитиль зашипел, дымок потянулся к потолку. Постояла у окна, глядя в тёмное море. Луна уже скрылась за тучами, и вода казалась чёрной, бездонной.

Значит, надо быть ещё осторожнее. Колодец теперь — наша главная тайна. И эта фотография — улика. Уберу её туда же, к сокровищам. Никто не должен знать, кем был дядя на самом деле.

А Ветров… Он оказался надёжным. Спасибо ему за откровенность. Теперь мы связаны не только соседством и его ухаживаниями, но и общей тайной. Может быть, так и нужно. Семья, которую я хочу создать, держится на доверии.

Поднялась в спальню, разделась, легла. Сон пришёл не сразу. Мысли всё крутились, возвращая меня к колодцу, к сундучку, к лицу господина Пряшникова на старой фотографии. Но под мерный шум прибоя, под дыхание моря, которое никогда не менялось, я всё же уснула.

И снилось мне, что я стою на дне того колодца, а сверху падает свет: яркий, белый, не похожий на лунный. И чей-то голос зовет меня по имени.