Глава 28 · Разговор с собой
Луна уже поднялась высоко, и её серебряный свет заливал море, превращая его в бесконечное мерцающее полотно. Я сидела на подоконнике в спальне, прижавшись щекой к прохладному стеклу, и смотрела на эту красоту, но видела другое.
Я видела будущее.
То, которое надвигалось на этот мир. На этот дом. На Ивановну. На Ветрова. На всех, кто сейчас мирно спал в своих кроватях, не подозревая, что через какие-то десять лет их жизнь перевернётся с ног на голову.
В комнате было тихо. За дверью, в коридоре, давно стихли шаги Агаши. Гости спали. Только море дышало ровно и бесконечно, как всегда. Но я не могла уснуть. Мысли липкими волнами накатывали одна за другой, и я чувствовала, как внутри меня просыпается Ивановна. Она чувствовала мою тревогу, мою боль, и она ждала объяснений.
Я закрыла глаза и медленно выдохнула.
— Ивановна, ты слышишь меня? Я знаю, что ты там. Ты всегда там, даже когда я не чувствую тебя. Послушай меня. Это важно.
Я открыла глаза и снова посмотрела на море. Серебряная дорожка дрожала на волнах, уходя в бесконечность. Где-то там, за горизонтом, лежал мир, который я знала. И я должна была рассказать о нём Ивановне.
— Я не говорила тебе этого раньше, потому что ты была слаба. Ты болела, почти умерла, и тебе нужны были силы. Но сейчас ты крепче. И я должна тебе сказать правду. Только ты не пугайся. Слышишь?
Чувствовала, как она зашевелилась внутри, и вместе с этим движением пришёл холодный, липкий страх. Она боялась. Знала, что сейчас услышит что-то страшное, и пыталась спрятаться от этого предчувствия.
— Ты видишь это море. Видишь закаты и рассветы, чаек, облака. Ты думаешь, что этот мир вечен. Но это не так, Ивановна. Мир умрёт. Не сегодня, не завтра, но через десять-пятнадцать лет. Революция. Сначала одна, потом другая. Гражданская война. Голод. Разруха. Всё, что ты знаешь, исчезнет. Императора убьют вместе со всей его семьёй. Дворян уничтожат. Церкви разорят. Частную собственность национализируют.
Ты думаешь, я вру. Что этого не может быть. Что я нарочно пугаю тебя, чтобы ты делала то, что я говорю. Но помнишь нашу встречу? Ты лежала в этой кровати, больная, почти мёртвая, а я проснулась в твоём теле. Ты знала тогда, что это правда. Ты чувствовала, что я пришла из другого времени. Почему же сейчас ты не хочешь верить? Потому что это слишком страшно? Я знаю, Ивановна, знаю. Но ты должна поверить. Потому что от этого зависит твоя жизнь. Наша жизнь. И жизнь Алексея Павловича.
При упоминании его имени я почувствовала, как внутри меня пробежала тёплая волна: её чувства к нему. Они были сильными, чистыми. Ради него она готова поверить во что угодно. Она ждала, что я скажу дальше. Слушала, затаив дыхание.
И я начала рассказывать. Всё, что помнила из школьных уроков истории, из книг, из фильмов, из рассказов бабушки. Я говорила о Первой мировой войне, о революции 1917 года, о Гражданской войне, о красных и белых, о голоде, о том, как люди теряли всё.
Я говорила о национализации. О том, как у людей отнимали дома, фабрики, землю. О том, как богатые становились нищими, а бедные такими же нищими, но с чувством мести. О том, как толпа могла ворваться в дом и вышвырнуть хозяев на улицу, потому что «дом слишком велик для одной семьи».
— Ты спрашиваешь себя: неужели и к нам это придёт? Да, Ивановна. Придёт. В нашей стране будут искать врагов народа. И для таких, как мы — мещан, с домом у моря — это очень опасно. Потому что каждому покажется, что мы слишком много имеем. И даже если я стану тобой, а ты станешь женой доктора, это не спасёт. Дом могут отобрать. А могут и хуже.
Я чувствовала, как она пытается взять себя в руки, как она борется с ужасом, который накатывает на неё. Она хотела знать: что делать? Как спастись?
— Я придумала план, Ивановна. Но для этого нужно, чтобы ты запомнила каждое моё слово. Не записывай. Ни в коем случае не записывай. Если кто-то найдёт твои записи, всё пропало. Просто запомни.
Закрыла глаза и начала говорить медленно, чётко, как врач, диктующий диагноз студентам:
— Война начнётся в 1914 году. У тебя есть почти девять лет. За это время ты должна сделать две вещи. Первое: ты должна убедить Алексея Павловича в том, что грядёт катастрофа. Не говори ему, откуда ты знаешь. Не упоминай меня. Просто наводи на мысли, подталкивай к выводам. Он не глуп. Он сам видит, что творится в стране. Когда начнётся смута, он должен быть готов.
И второе, самое главное. Когда начнётся война, когда госпитали будут переполнены, а раненые будут умирать на улицах, вы должны предложить этот дом как санаторий для раненых. Бесплатно. Или за символическую плату. Алексей Павлович как врач должен ходатайствовать перед властями. У него есть связи, он сам говорил. Он должен добиться, чтобы его не забрали на фронт, а оставили здесь, в городе, и назначили главным врачом этого санатория.
Ты думаешь, что не справишься, что ты не сестра милосердия и ничего не умеешь. Но это не так. Ты умеешь ухаживать за больными. Ты ухаживала за дядей Петром. Ты выучишься. Алексей Павлович тебя научит. Поймёшь, как перевязывать раны, как дезинфицировать инструменты. Наймёшь сестёр милосердия, если сможешь. Но самое главное, ты станешь нужной. Когда ты нужна власти, она не трогает тебя. Если дом будет работать как санаторий для раненых, его не национализируют. Его оставят под твоим управлением, потому что раненые будут лежать в твоих палатах, и если их выгнать, кто-то умрёт. И за это будут отвечать те, кто отдал приказ.
Я чувствовала, как она осмысливает каждое слово, как пытается удержать в голове всё, что я говорю. Она не перебивала, не задавала вопросов. Просто впитывала, запоминала, боялась упустить хоть одну деталь. И я знала: она сделает всё, что нужно.
— И да, я тоже, пока тут, с тобой, буду готовить Алексея Павловича к этому. Он послушает. Он любит тебя. Именно тебя, Ивановна. Не меня. Я здесь временно. А ты — та, кого он полюбил. Поэтому он послушает тебя, даже если ты не объяснишь всего. Просто скажи, что тебя тревожит будущее, что ты боишься за дом, за него. Он поймёт. Он умный человек.
Я помолчала, собираясь с мыслями. Потом сказала то, что не решалась произнести вслух:
— А я… я, наверное, уйду. Я не знаю, как и когда. Но я чувствую, что моё время здесь не вечно. Может быть, я вернусь в своё время. А может быть, просто исчезну, и ты останешься одна. И тогда ты должна быть готова.
Я почувствовала, как она вздрогнула, как в груди разлилась волна боли: её боль, страх остаться одной, без меня. Она не хотела этого. Боялась.
— Не бойся, Ивановна. Тебе не будет страшно. Потому что у тебя будет дом, будет Алексей Павлович, будет дело. Ты станешь сильной. Ты уже стала сильнее. Я вижу это. Ты научишься всему, что нужно. И ты вспомнишь всё, что я тебе расскажу. А если я останусь… что ж, значит, так тому и быть. Мы будем жить вместе. Но готовиться нужно сейчас.
Она затихла. Я чувствовала, как она дышит внутри меня, как прислушивается к каждому моему слову, как впитывает его в себя. Мы больше не чужие. Мы — одно целое. Две Веры, две жизни, одна судьба.
Я снова посмотрела на море. Луна уже склонялась к горизонту. Серебряная дорожка становилась короче, и вскоре она исчезнет совсем, растворившись в предрассветной мгле.
— Всё будет хорошо, Ивановна. Мы справимся. Ты справишься. Я верю в тебя.
Внутри меня разливалось тепло. Её благодарность. Её вера. Её решимость.
— Хорошо, — улыбнулась я. — А теперь спи. Завтра будет новый день. И нам обоим нужны силы.
Она затихла. Усталость навалилась на меня, и я поняла, что больше не могу сидеть на подоконнике. Соскользнув на пол, добралась до кровати и рухнула на подушку.
За окном шумело море. И в этом шуме я слышала не только волны, но и голос судьбы, которая уже начала своё движение.