Глава 37. Вольная интерпретация действительности

Костя обречённо закрыл глаза и взялся за виски.

– Тань, прости, я не понимаю, что со мной творится… Мне сейчас как-то нехорошо очень.

– Костя, ты только не переживай! – Таня оглядела прекрасный шов на пузе сопящего Сирке и решила, что тут она сделала всё, что могла, а вот коллегу хорошо бы морально поддержать – приличный парень, животных любит, очень хороший специалист. Короче говоря, ничем он такого безобразия не заслуживает.

– Да как тут не переживать-то? Меня ж моя девушка из дома выгонит, если я того… приду и расскажу ей, что у меня росомаха на операции вдруг заговорила. А… нет, из дома, наверное, не выгонит – она у меня живёт, но психиатрию вызовет точно!

– А зачем кому-то это рассказывать? – осведомилась Таня, мимолётно подумав, что Костя про свою личную жизнь никогда на работе не упоминал, но зубы на него точили многие коллеги.

«Хорошо, что не я! А то сейчас бы, наверное, расстроилась, – пронеслось в голове. – Но и Вероника, и Лена, и новенькая наша – администратор Анечка будут в трауре!»

– Она очень любит спрашивать, как у меня день прошёл, – не открывая глаза ответил Костя, цепляясь остатками психического здоровья за любые бытовые мелочи, воспоминания и подробности. – Прямо всё-всё хочет знать!

– Наверное, её очень интересует всё, что с тобой связано, – мягко заметила Таня, недоумевая, где там Соколовский.

– Да, конечно, – покладисто согласился Константин. – Только вот ЭТО я объяснить не сумею!

– И не надо, – утешила его Таня. – Ну, подумаешь… мало ли какие животные обладают даром имитации человеческой речи. Помнишь, было видео с котом, который внятно говорил «мама»?

– Да, это бывает. Более того, у меня кошка вполне внятно произносит слово «мясо»! – слегка оживился Костя, приоткрывая глаза.

– Ну, вот видишь!

– Да, но это редкость, а тут… росомаха, да такие фразы произносит!

– Слушай, ну что за дискриминация? Почему бы и росомахе не запоминать слова? Представь, что лесные звери слышат от туристов, рыбаков, охотников и грибников? А уж от компаний, которые приезжают в лес на шашлыки, можно не только слов, но и песен наслушаться!

– Из псни словов не выпнуть! – со знанием дела заявил Сирке.

– Ой, он ОПЯТЬ! – отшатнулся от стола Костя, а присмотревшись к пациенту повнимательнее, протёр глаза и уставился уже на Таню.

– Что? – удивилась Татьяна – концентрация ужаса во взгляде коллеги превосходила любые разумные пределы.

– Тань, а что мы с тобой только что делали, а? – слабым голосом уточнил Константин.

– Костенька, мы оперировали, – Таня никогда и никого так не ждала, как Соколовского, но отступить от стола и пойти на его поиски не решалась, а ну как Сирке фордыбачить начнёт и свалится со стола? Нет, она бы попросила Костю его снять, но тому в себя хорошо бы сначала прийти – что-то коллеге и вовсе захужело.

– То, что мы оперировали, я помню… кажется. Но вот где именно, я уже не вижу, – он ткнул пальцем в сторону объекта, посапывающего на столе, Таня повернулась к спящей зверюге и…

– Да уж! Регенерация и правда очень быстрая! – удивилась она. – Аж шов исчезает на глазах!

– Тань… но ты же понимаешь, что это невозможно, да? – страдал Константин.

– Кость, в нашем деле возможность или невозможность – это штука такая… относительная, – осторожно заметила Таня. – И вообще, ты не мог бы мне помочь? Ну, конечно, если не боишься его брать.

– Его? Не боюсь. Я себя что-то сильно стал опасаться! – признался Константин, аккуратно снимая со стола росомаху и укладывая на расстеленное Таней одеяло, специально принесённое из дома.

– Ну, смотри! Смотри! Шов полностью исчез, даже кетгут того… растворился. Это как?

– Ну, он же рассасывающийся шовный материал, – миролюбиво заметила Таня.

– Да, я в курсе! Но не через несколько минут после того, как им зашили, правда?

– Где-то правда, а где-то не очень! – Таня пожала плечами.

– А вон, смотри, тут уже и шерсть вовсю растёт! – Костя уставился на бритый участок живота их пациента, который «заколосился» нежной густой шёрсткой. – Я точно того! – поставил он себе окончательный диагноз.

– И не того, и не этого. Я же вижу то же самое! – Таня честно пыталась его утешить.

– Вот! Вот это меня больше всего и пугает! Ты видишь всё то же, но абсолютно, просто совсем не удивляешься! Тань, скажи мне честно! Что происходит в этой закрытой типа спецклинике Соколовского? Генетические эксперименты над животными? – Костя с волнением ожидал ответа, глядя на Татьяну, не дождался и продолжил: – Понимаешь, мне дела нет до ваших с Соколовским отношений, даже если у вас роман, как наши девушки говорят, то это твоё дело, но ты же должна понимать, что подобные опыты на животных у нас запрещены!

– Вот откуда у тебя такие глупости в голове, а? – возмутилась Татьяна, кое-как пришедшая в себя от потрясения – и роман у неё, оказывается, с мировой кинозвездой, и не пойми чем она занимается!

– Да какие же глупости, если росомаха по-людски говорит и заживает всё на нём, как… как не знаю на ком! А ещё этот металл… он же переваривался, Тань! Какое ещё я должен этому всему найти объяснение?

– Ну уж не такое! – фыркнула Татьяна.

– А какое? Ну, скажи мне? – Константин к Тане всегда относился отлично – она умница, прекрасный специалист, да и так приятная. В болтовню девиц верить не хотелось, по поводу Таниной личной жизни он и думать не думал – ну какое его дело, что неприступный Соколовский именно Таню, причём только одну её, пригласил работать в своём личном здании? Только вот шепотки о том, что там происходит нечто такое… неправильное, его задевали – как-то не верилось, что Таня в совсем уж гадость может ввязаться. Не верилось-то не верилось, а вот сейчас в голову лезло только так!

Нет, правда, а что ещё можно подумать, когда такое происходит прямо на твоих глазах?

– Ну ладно, положим, у меня слуховые галлюцинации, но металл полупереваренный в желудке, но шов, который ты только что сделала, а он уже затянулся, но шерсть эта… Смотри, смотри! У него же уже практически не видно место, где мы оперировали! Таня, что происходит? Если всё не так, как я сказал, то помоги мне понять!

– Памаггги мне, памагги мне, желтоххлахзую ночь пазааави! – вдруг выдал Сирке, невольно вызвав в памяти слушателей образ незабвенной «хищницы"» из фильма «Бриллиантовая рука», и вдохновенно продолжил: – Сердце хххибнет, вот прямо хххибнет в охххнедышащей каше любфффии!

Константин с ужасом уставился на пациента – спетое как-то не увязывалось с генетическими экспериментами…

Фантасмагория в ветклинике шла по нарастающей…

Костя смотрел попеременно то на невозмутимую Таню, то на их крепко спящего, но чрезвычайно озвученного лохматого зверя – тот спал безмятежно, лениво помахивая лапами. Видимо, ему снилось лето, зелёная трава и он сам, валяющийся в этом душистом разнотравье. Он, освобождённый и от металлолома, и от раны на пузе, вообще во сне морально воспрял, что-то проурчал, а потом продолжил концерт без заявок:

– Уй, пачиму, пачиму, пачиму был свитафор зелёный? – уточнял он, а потом сам себе вторил: – На ламбумтени и в омирзззиффтильных фффтанах!

Переходя время от времени на более степенные напевы:

– Уххх, дууубинууушка, фууухнем! Да стоить бярёза в поле у ручяяя. Малиновки заслыша голосок, йййааа как сяду в кабривааалет!

Костя сидел на стуле напротив росомахи, укрытого краем одеяла, и держался за голову, периодически тихо постанывая и покачиваясь – видимо, ему так легче было переносить стресс.

За дверью беззвучно, но весьма активно развлекался весь «гостиничный» коллектив во главе с Соколовским, а Таня стояла в двери и разрывалась между желанием пожалеть несчастного коллегу и посмеяться с остальными.

– Погода в Мурманской области… дубняк страшный! – время от времени Сирке прерывал концерт и выдавал отдельные фразы, заставляя несчастного Костика хвататься то за голову, то за сердце. – А сейчас у нас рекламная пауксса! – сообщал неутомимый зверь.

– Так, ну хватит уже с него! – с трудом разогнулась Крылана, которая сидела в коридоре на стуле, буквально сложившись от смеха. Она появилась тут не просто так – это Соколовский не поленился отлучиться и сходить позвать её на операцию, а остальные сами увязались. – Сейчас пойду помогу бедняге.

– Да, Крыланочка, сходите, – Соколовский вообще-то и самостоятельно запросто мог это сделать, но если есть желающие, чего ему-то трудиться.

Константин не очень-то понял, откуда рядом с ним взялась потрясающе красивая черноволосая и черноглазая женщина.

– А вы… вы кто? – с трудом сфокусировался он на незнакомке.

– А ты хто? Конь в пальто! – отреагировал Сирке. – Паррра-пара-пара-дуимся на своём веку, красафице и будке, счастлифому коньку! Пака-пака-пакачифая перьями на фффляпах, себе не раз шепнём «софффсем куку»!

«Софффсем куку» Крылану и добило.

Со всхлипом она метнулась в коридор и расхохоталась там.

– Пппростите, но пппридётся вам, я не могу! – вытирала она слёзы, выступившие от смеха. – Ой, он дальше пппоёт…

И он пел! Мешанина из когда-то слышанного поражала. Причём у росомахи обнаружился вполне себе неплохой музыкальный вкус. Что-то вроде «Выйду ночью в поле с конём» и «Ой, мороз, мороз» он пел старательно, почти точно запомнив слова, а если и заменяя их, то вполне логично. Лирику, видимо, презирал, почти полностью прохрюкивая её, почему-то ему нравился Шнуров – видимо, тембр голоса и атмосфера общего хулиганства казались родственными.

– И Высоцкого явно уважает! – с живым изумлением констатировал Соколовский, сообразивший записать всё это на смартфонный диктофон. – Ну кто бы мог подумать… такой талант! Правда, боюсь, что местные и мимопроходяще-заходящие могут и не оценить! А с другой стороны, почвы-то там отнюдь не чернозём – лишнее удобрение не помешает! А то всё из тайги да из тайги несут, пусть что-то полезное и оставят.

Правда, его вполне себе разумные рассуждения были прерваны очередным перлом:

– По-над пррропастью, по самому по краю, я лосей своих на ужин загоняю, загоняю… – выдал Сирке, прервавшись, чтобы с аппетитом почмокать губами – видимо, сильно проголодался.

– Даже жалко прерывать, но пора! – вздохнул Соколовский, шагнув в операционную.

– Идёт охота на волков, идёт охота! – сообщил спящий пациент и немузыкально вздохнул, не открывая глаз: – Эххх, да хто ж так охотиццца-то? Надо ж так…

Сирке загрёб в воздухе широченными лапищами, которые словно для медведя росли, а достались зверьку несоразмерно мелкому по сравнению с мишкой, и клацнул здоровенными зубами так, что Костя отпрянул и вместе со стулом влип в стенку.

– Спи и не бузи! – строго приказал росомахе Соколовский, а потом, воспользовавшись тишиной, шагнул к ветеринару.

– Вообще-то я о вас был лучшего мнения. Ну как же вы про Таню такие-то глупости выдумали, а? – укоризненно покачал он головой. – Какие ещё опыты, какой роман? Ничего подобного и близко нет! Таня работает с экзотическими животными – вон, видите, какой экзот? А вы весь в его шерсти, позвольте, я отряхну.

Соколовский легко взмахнул рукой, коснувшись плеча Константина, и тот недоумённо улыбнулся:

– И правда, экзот тот ещё! Надо же… росомаха!

– Да, и вы только что сделали ему рентгеновский снимок брюшной полости. Там всё прекрасно, так что зверь вернётся в родную среду.

– Замечательно! – обрадовался Костя, но, взглянув на коллегу, приуныл. – Тань, ты расстроилась? Я и сам не знаю, зачем тебе высказал все наши сплетни. Извини меня, пожалуйста. Я в это и не верил. Ты на меня не сердишься?

– Нет, не сержусь. Не волнуйся! Ой, Филипп Иванович, да зачем вы сами-то? Мы с Константином бы донесли росомаху.

– Вот уж не надо! Он уже скоро проснётся, голодный, сердитый… зачем нам Костей рисковать, – хохотнул Соколовский, улыбнувшись умнице-Тане, которая, пока он зубы ветеринару заговаривал, успела быстро собрать все доказательства того, что тут происходила операция. Куски металла пришлось переложить пелёнкой, чтобы они не позвякивали и не навели Константина на мысль, что от него что-то скрыли.

Таня вышла первой – вроде как чтобы дверь руководству придержать, а сама нырнула в помещение с рентгеновской установкой и торопливо удалила результаты их исследований, да ещё поспешно, но старательно протёрла стол.

Безмятежный Костя отправился в комнату отдыха, а остальные быстро вернулись в гостиницу.

– Так, я сейчас сгружу этого певца, а вы бегите скорее к холодильнику – доставайте мясо, потому что сейчас Сирке проснётся… – командовал Соколовский.

– Думаете, ему уже можно? Ну, то есть швы-то уже зажили, но это же на коже, а внутренние…

– Уверен, что зажили полностью. Так что ему и можно, и нужно. А особенно это нужно всем нам! Я вот не рискну с ним находиться в одном помещении, когда он настолько голодный и после наркоза.

Соколовский, конечно, лукавил – что ему та росомаха, но зато Таня разом перестала возражать, заторопившись за едой для пробуждающегося пациента.

А сам Филипп нахмурился:

«Слухи у них, значит… что за люди, а? Ну вам-то какое дело? Нет, мне лично без разницы – в гостиницу без разрешения Шушаны всё равно никто не войдёт. Что обо мне говорят… да что только не говорят – фигня вопрос, но если пронюхают журналисты или кто-то из особо активных поклонниц, то и работа, и жизнь Татьяны будет сильно осложнена. А это значит, что под угрозой будет бесперебойное существование гостиницы. Ну ладно… на эту тему я подумаю!»

Мрачноватое выражение на лице Соколовского означало много дивных откровений для сплетниц. А уж когда об этом узнала Шушана…

– И как же это я пропустила? Аааа, поняла, это они болтать в кафе бегают! Начальство-то вы, Филипп Иванович, выбрали правильно – он сразу разгоняет любые шушусборища, так они перебазировались и языки оттачивают в обед! – рассердилась норушь.

– Но сейчас их главврач в отпуске, так что они не выдержат – начнут и на работе болтать, а я уж прослежу, что и кто произносит!