ГЛАВА 8. Люди в белых халатах

Сознание возвращалось медленно. Я с трудом открыла глаза и сразу же почувствовала острый приступ головокружения — потолок качнулся, стены поплыли, и пришлось зажмуриться на несколько секунд, чтобы мир перестал вращаться.

— Тридцать шесть и шесть, — сказала медсестра в белом халате, выуживая градусник. — Всё в порядке. Давление сто на шестьдесят, конечно, маловато, но для вашего состояния терпимо. Полежите ещё час, потом врач придёт, посмотрит.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Потолок был белым — с мелкими трещинами, стены — тоже белыми, а вместо штор — светло-голубые жалюзи.

Больница. Я определённо нахожусь в больнице.

— Выспалась? — раздался голос справа.

Людомир сидел на жёстком складном стуле, придвинутом вплотную к кровати, и выглядел так, будто не спал всю ночь — под глазами залегли тени, щетина темнела на подбородке, волосы были взъерошены. Плащ он снял, повесил на спинку стула, и теперь в своей простой тёмной рубашке с закатанными рукавами выглядел почти как обычный человек. Почти — потому что на голове у него по-прежнему сидел Пухля, свернувшись клубком и тихонько посапывая.

— Ты меня напугала, — сказал Людомир. — Сильно напугала.

— Сколько я была без сознания?

— Почти сутки. Мама уже хотела вызывать священника. Я сказал, что это не требуется.

— А где она?

— Пошла покупать конфеты врачу. Сказала, что в больнице без этого нельзя. И что я «совсем одичал в своём магическом мире, если не знаю таких простых вещей».

Я не сдержала улыбку.

— Ты как? — спросил он обеспокоенно.

— Жива, — ответила я, приподнимаясь на подушке.

Пухля, услышав мои слова, встрепенулся на Людомировой голове, приоткрыл один глаз и перебрался на мой живот, свернулся клубком и заурчал, как маленький мотор.

— Я не про то спрашиваю, — он помолчал, собираясь с мыслями, и я видела, как ему трудно даются следующие слова. — Пока ты была без сознания, врач сделал анализы. Сказал, что ты беременна.

— Прости, что не сказала сразу, — я потупила взгляд, чувствуя, как лицо заливает краской. Не так я хотела, чтобы мой муж узнал о беременности.

— Прощаю. — Он осторожно сжал мою руку. — Но в следующий раз ничего от меня не скрывай. Хорошо?

— Хорошо.

В палату ворвалась мама с пакетом в одной руке и кружкой в другой. Она была в своей старой дублёнке, в вязаной шапке, которая съехала набок, и с таким видом, будто только что разнесла в пух и прах всю больничную администрацию.

— Чай тебе принесла, — объявила она, переводя дух. — Тётя Зина — царствие ей небесное, она ещё при жизни работала, — так у неё всегда чай был. А сейчас — одни автоматы окаянные, с которыми сладу нет.

Она поставила кружку, поправила на мне одеяло, глянула на Людомира, потом на меня.

— Ты чего бледная?

— Я всегда бледная, мам.

— Нет, всегда ты была румяная. Врач приходил уже?

— Ещё нет, — сказал Людомир.

— А медсестра?

— Была. Температуру измерила.

— И что?

— Тридцать шесть и шесть.

— Нормально, — мама выдохнула. Потом посмотрела на меня внимательно, прищурилась. — А ты-то сама знаешь?

— Что знаю, мам?

— Что ты беременна.

— Мам…

— Значит, знаешь, — повторила мама, и голос её дрогнул. — Это хорошо. Я буду бабушкой, это тоже хорошо. Но почему ты мне раньше не сказала?

— Я хотела, правда… Просто не успела ещё. Все эти порталы…

Мама смотрела на меня долго — так долго, что я успела испугаться. Потом она перевела взгляд на Людомира, потом на Пухлю, который спал на моём животе и даже не думал просыпаться.

— Ладно, — сказала она наконец. — Будем считать, что я обрадовалась.

Пухля, услышав её голос, высунул мордочку из-под крыла и замер. Потом медленно, очень осторожно, будто подкрадываясь к добыче, перебрался с моего живота на мамину руку — сначала на ладонь, потом на запястье. Устроился там, свернулся клубком, поджал лапки и прикрыл глаза. Мама замерла. Она стояла с вытянутой рукой и смотрела на Пухлю так, будто впервые его видела.

— Чего это он? — спросила она шёпотом, боясь пошевелиться.

— Он тебе доверяет, — ответила я, пожимая плечами. — Всегда так делает, когда чувствует, что человек свой.

Мама посмотрела на Пухлю. Пухля приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл.

— Ладно, — сказала мама. — Пусть сидит.

Врач пришёл через полчаса. Молодой, в очках с тонкой оправой, с планшетом в руках. Он посмотрел на Людомира, который сидел на стуле, выпрямившись и сложив руки на коленях, потом на Пухлю, который спал на маминой руке, — и удивлённо икнул.

— Вы Василиса Королькова? — спросил он, прочистив горло.

— Да.

— Я вас поздравляю, — доктор заглянул в планшет, пролистал какие-то бумаги. — Вы беременны. Срок — примерно восемь недель. Ребёнок развивается нормально, сердцебиение прослушивается. Ваше состояние — результат сильного физического перенапряжения и стресса. Вам нужен покой и постельный режим хотя бы на неделю.

— Доктор, — вмешался Людомир. — Скажите, это опасно для неё? Для ребёнка?

— Вы муж? — спросил врач, продолжая что-то записывать простым карандашом.

— Да.

— Тогда слушайте внимательно. Ей нельзя волноваться и нервничать. Нельзя поднимать тяжести. И категорически нельзя бегать марафоны и прыгать с парашютом.

— Мы не прыгаем с парашютом, — попыталась возразить я.

— И нельзя переутомляться, — закончил врач. — Завтра утром мы проведём ещё одно обследование, и если всё будет в порядке — выпишем. Так что отдыхайте, мамочка.

Он развернулся и вышел, стараясь не смотреть на Пухлю.

— Мне нравится этот врач, — сказала мама.

Пухля на её руке открыл глаза, зевнул, показав маленький розовый язычок, и снова заснул.

Вечером, когда мама ушла домой готовить борщ, а Жан-Поль отправился за фруктами и витаминами, обмотавшись шарфом до самых глаз, чтобы не пугать людей, мы с Людомиром остались вдвоём.

Пухля спал у меня на животе — вверх лапками, разметав крылышки, хвост свесился с края кровати. Я вообще заметила, что в последнее время он слишком много спит, наверное, тоже вымотался из-за всей этой беготни с порталами.

— Вася, — сказал Людомир.

— М?

— Ты боишься?

— Боюсь, — призналась я. — Не за себя, а за Стешу.

— Стешу?

— Я решила. Если будет девочка — назовём Стефанией.

Людомир посмотрел на меня. В его глазах отражался тусклый свет больничной лампы.

— Стефания, — повторил он. — Хорошее имя. Но если будет мальчик, назовём Бронеславом. В честь моего деда.

— Бронеславом? — переспросила я и с трудом подавила смех. — Можно Броней? Для краткости?

— Нельзя, — сказал он серьёзно. — Дед был Бронеславом. И я буду называть сына Бронеславом.

— Я подумаю, — уклончиво ответила я.

Он наклонился, поцеловал меня в лоб. Пухля во сне чихнул, выпустил искру, которая погасла, не долетев до одеяла, и перевернулся на другой бок.

— Расскажи мне, что было в том портале, — попросил Людомир. — В последнем. Ты вышла оттуда белая как мел и сразу потеряла сознание.

Я закрыла глаза, собираясь с мыслями. Воспоминания о пустоте, о саде, о яблонях и старом доме были какими-то размытыми, будто я смотрела на них сквозь запотевшее стекло.

— Там была Ефросинья, — начала я. — И её сестра, Анфиса. Ефросинья сказала, что порталы открыла я. Не специально, неосознанно — Сердце Мироздания откликалось на мою тоску по дому, по маме, по прошлой жизни. А Анфиса просто направила энергию.

— А что сказала Анфиса? — спросил Людомир.

— Сказала, что Ефросинья её предала и заточила в пустоте на триста лет. Что она хотела спасти свой мир — своих людей, свою землю, — а Ефросинья спрятала Сердце и сбежала в гостиницу. Выбрала себя.

— Ты ей веришь?

— Не знаю. — Я открыла глаза. — Скорее нет, потому что она угрожала моему миру и использовала меня. Но что-то в её словах меня зацепило.

— Ты просто слишком добрая, Вась. Плюс ещё сейчас гормоны бушуют.

— Я знаю, — повторила я. — Но я боюсь не её силы, а боюсь, что не смогу отличить правду от лжи. Что она найдёт слова, которые заставят меня усомниться.

Людомир взял меня за руку.

— Тогда слушай меня. Не её, а меня. Я всегда буду говорить тебе правду. Договорились?

— Договорились, — сказала я.

За окном стемнело окончательно. Фонарь зажёгся, отбрасывая жёлтый круг света на мокрый асфальт.

— Спи, — сказал Людомир. — Завтра поговорим.

— Завтра, — согласилась я и закрыла глаза.

Я уже почти провалилась в сон, когда услышала странный звук. Людомир спал, откинувшись на спинку стула, голова на груди, руки скрещены. Пухля тоже спал — на моём животе, вверх лапками, разметав крылышки.

А на стекле, за которым чернела ночь и жёлтым пятном горел фонарь, кто-то писал.

Пальцем. Медленно, словно по инею.

«ВАСЯ»

Буквы замерли на секунду. А потом стекло покрылось трещинами — мелкими, частыми, как паутина, расходящаяся от центра, где было написано моё имя.

И сквозь трещины, сквозь разбитое стекло, на меня смотрели чёрные глаза.