Глава 5. Дорога

Ярослава

Я слабо помню, как лицом встретилась с ворсистым ковром, который был устлан на полу, как меня поднимали, поили успокоительным отваром. Как Марфа что-то говорила, а я отчаянно силилась её понять, хмурилась и не могла уловить сказанного.

Я очень переживала разрыв с Даниэлем, временами даже казалось, что это произошло не со мной. И всё наше знакомство, и прощальный разговор…

Но папа…

Папа для меня это всё, конец и утеря связей с реальностью, из которой я, кажется, снова всё-таки выпала на несколько минут, облив себя этим самым целебным отваром.

– Марфа, скажите, – тревожный голос, который принадлежал, скорее всего, полковнику доносился издалека, – Ярослава никогда не теряла сознание?

– Нет, господин, не теряла, – встревоженно отозвалась девушка и на этот раз слышала я уже лучше.

Кажется, ощущения решили вернуться.

– Эх, и ведь не спрятать было этой новости, – с горечью заметил Хадерсон, теперь- то я точно узнала его. – Про это трубят на каждом углу. За доктором послали, как я велел?

– Да, да! Сразу же, как приказали.

– Ох, – прокряхтела я, пытаясь открыть глаза.

– Ну, наконец- то, – облегчённо вздохнул полковник, – а уж напугала то нас как! Я только вошёл , гляжу – ты лежишь на полу, Марфа и прочие порхают вокруг тебя.

– Простите, – пискнула я, не зная, что ещё ответить.

И тут до меня дошло – полковник единственный мужчина, который в данный момент проявил ко мне заботу. Без всяких там условий, чтобы я стала содержанкой, без тех обидных слов, что выслушала от дядюшки. Бродяжка? Он, Хадерсон , со мной обращается как с родственницей!

– Не волнуйся, – шершавые пальцы мужчины осторожно прошлись по моей щеке, – скоро придет доктор и осмотрит тебя.

Доктор…

Вот этого мне только не хватало.

Внимательный взгляд полковника и мои ощущения подсказали – я снова покраснела.

– А папу, его нам отдадут? Я должна похоронить его по-человечески.

– Я узнавал, девочка, – вздох и тоскливый взгляд мужчины в сторону рассказали о многом. Этот военный действительно был его другом. – К сожалению, нет. В данном случае мне отказали.

– А может быть попробовать мне, его дочери? – я приподнялась на локтях, но тут же Марфуша, наблюдающая за нами со стороны подбежала и уложила меня обратно. – Я сегодня же схожу к императору, пока не поздно!

– Ярослава,… сказали, что его уже захоронили на тюремном кладбище, а туда вход запрещен даже мне.

– Но как же мне быть? – слёзы сами полились по лицу, кажется, я в последнее время только и делаю, что переживаю и плачу.

Но мне ведь нельзя! Я утёрла щеки ладошкой, прекрасно понимая, что истинные леди так не делают.

А кто я теперь? Ярослава Огарёва, беременная девица (да и не девица вовсе) с испорченной репутацией и дурным ореолом? От которой многие будут воротить нос, хотя ещё вчера считали за честь, если я с ними просто перекинусь парой пустых фраз?

– А вот с этим проблемы вообще нет. Будешь жить у меня.

– Нет- нет, что вы, у меня ведь кое-какие драгоценности, могу купить где- нибудь маленький дом, – придумала я с ходу, потому что до этого времени даже не задумывалась. Всё шло своим чередом, я где-то витала, в надежде, что папу оправдают и выпустят.

– Значит так! – насупленные брови Якоба Хадерсона выражали крайнюю озабоченность и какую-то торжественность одновременно, – живёшь у меня, пока не подыщем чего- нибудь подходящего. К сожалению, не думаю, что тебя оставят в покое – уж если Алекс им не дался, то ты ближайшая его родственница, а значит, что-то могла видеть. Я не говорил тебе, Ярослава, но секретаря отца и ближайших помощников тоже задержали. Тайная канцелярия не поясняет свои действия, а многие боятся восставать, выражать открыто свой протест, боясь оказаться там же, в застенках. Ну, а те немногие драгоценности, что удалось взять из дома, побереги, пригодятся ещё. Когда нового жениха найдёшь. И не хмурься, будет и на твоей улице праздник. Помяни опытного вояку, отбоя знать не будешь. А если какой решит понаглеть – обращайся, мы его приструним живо!

– Спасибо, – прошептала я преисполненная благодарности к этому человеку, что в срок меньше недели стал для меня ближе всех родных. Да и нет у меня родных, сирота как сеть.

Не считая того маленького человечка, что живёт теперь и растёт внутри меня. Моё сокровище.

И пусть его отец оказался не тем, кого я возносила мысленно эти два года знакомства, кого любила искренне, как только могла…впрочем, зачем кривляться, я и теперь его люблю, но как- то это чувство стало тускнеть. Нет того прежнего восторга при мысли о Даниэле. Грусть и боль, перемешанные с толикой негодования.

Спустя некоторое время появился доктор из знакомых полковника, который, естественно осмотрел меня и подтвердил все мои догадки.

Беременна.

– Вам бы, дорогая, не в обмороки падать, а побольше гулять на свежем воздухе, а ещё лучше за городом. Так и передайте своему мужу, – торопливая речь доктора прервалась, и он мельком взглянул на мои руки, что лежали сложенными на коленях. Я мысленно усмехнулась, отметив, что многие люди вначале говорят, а потом думают. Кольца нет и не было, как и мужа.

– Да, спасибо, так и поступлю, непременно, – вежливая улыбка, это я могу.

Моя оболочка это всё, что осталось от прежней Ярославы Огарёвой. А глаза… вряд ли они столь беззаботны, как это было всего пару месяцев назад, до того момента, когда папа уехал на переговоры в Аравию.

Доктор ушел, о чем- то потолковав с полковником, а я всё это время просидела у окна занавешенного легкой прозрачной тканью. Высматривать было некого, да и честно говоря, узнать кого- то из знакомых, не хотелось. Их нет, и не будет. Меня, прежней девчонки, девушки – тоже нет.

– Знаете, я должна вам кое- что рассказать, – произнесла я совершенно спокойным голосом в тот момент, когда Хадерсон присоединился ко мне, только у другого окна.

– Слушаю внимательно, Ярослава, – он в полуоборота развернулся в мою сторону, терпеливо ожидая продолжения.

– Так получилось, что то, что вам сейчас расскажу, я хотела поведать папе, – судорожный вздох пришлось задавить, чтобы суметь спокойно продолжить. Хорошо, что Марфа вышла, было бы сложнее. – Я беременна.

– Гринвич? – глаза полковника недобро сузились, а обветренное лицо мужчины приняло злобное и даже жестокое выражение лица. Вероятно, с таким видом Хадерсон воевал, придавая себе свирепости и воинственного настроя.

– Он, – я покраснела, как могла. – Но вы не переживайте, мы вам в тягость не будем, я сегодня же пошлю Марфу узнать, не сдаётся ли где уголок, а ещё лучше домик.

– Ярослава, – прошипел мужчина, – мы уже этот вопрос обсудили! Ты живёшь тут и точка!

– Нет, простите, это неудобно, – мне было стыдно и очень.

Конечно, я знала, что некоторые знакомые девушки встречались с молодыми людьми, но всё это проходило мимо меня. Одобрять подобное не принято, а потому мнение о таких женщинах не самое благоприятное, а порой и весьма неприязненное. И вот сейчас полковник подумал наверняка невесть что, обо мне.

– Теперь я тебя точно никуда не отпущу, да и раньше не собирался. Эх, ты, – он покачал головой и как- то по- доброму усмехнулся, – домашний ты ребёнок, хоть и замуж собралась.

– Уже нет, – буркнула я, чувствуя, что невидимые клещи отпускают, а по щеке покатилась слеза.

– А это правильно, – одобрил Хадерсон, – после его поступка, я бы к такому на войне спиной точно не повернулся. И в разведку с ним не пошёл, уж поверь мне, Ярослава.

– Верю, – я тут же согласилась, вторя полковнику.

Ему виднее в таких делах.

Но и я теперь учёная, и даже если нам суждено встретиться с Даниэлем, то его слова о прерванном половом акте, злобные глаза навсегда запомнятся, это точно. Малышу глупые слова Дана пересказывать не стану, не надо унижать ребенка, а то, что нам без такого папы будет лучше – в этом я уверенна.

Неделя тянулась и вместе с тем прошла странно, непривычно.

Мысли об отце были основными. О нём я думала утром, когда просыпалась, днём, едва садилась за стол и выпивала стакан молока (как всегда любил отец), вечером, стоило лечь в постель и прикрыть глаза. Мне было невыносимо больно и страшно, а ещё в душе присутствовало то тупое и щемящее ощущение безнадёги, словно завтрашний день и вовсе не должен наступить.

Наступит и завтра, и послезавтра тоже, вот только своего самого родного папочку больше не увижу. Одно знаю точно – малыш, когда родится, он обязательно узнает о том, что мы не нужны были его отцу (про храброго вина, погибшего смертью храбрых врать не буду, Дан не заслужил), а маленькие воспринимают подобную информацию с детства куда как легче, ежели это всплывёт много позднее. А вот про то, что у ребенка был самый лучший в мире дед, про то, что он самый умный, сильный и красивый и погиб он действительно по чьему- то оговору – это скрывать не стоит.

Единственно угнетает мысль, что в Тарсмании, а особенно в столице, нам будет довольно сложно затеряться, а подвергать нас обоих опасности нет желания. А куда уехать? Полковник обещал что- нибудь придумать, и я ему верю.

Чужой и малознакомый человек сделал для меня гораздо больше, чем Даниэль и его родственники. Думаю, папа с неба точно видит всё это и рад, что я не одна, а с Хадерсоном. А беременность… думаю, мой папа простил бы и понял. Он всегда был человечным.

Мои пресные мысли разбавлял неожиданно воодушевленный полковник, решивший в скором времени подыскать другой домик. Чтобы нам с малышом было уютно, а вокруг строения не проезжая дорога, а небольшой сад, а ещё лучше прудик в придачу, с лебедями и карасями. Я снова попыталась вручить мужчине свои малочисленные драгоценности, чтобы продать и не задумываться о нашем содержании, а уж тем более о деньгах на новый домик. Но он гневно отказался, заявив, что пусть и не так богат, как мы, но свою грудь под пули столько лет подставлял не зря.

У полковника осталось две недели от отпуска, и он запланировал совершить небольшую поездку, чтобы купить эту мечту, загородный домик, дабы я не попадалась на глаза своим знакомым. Но его планам не суждено было сбыться.

Одним ранним утром, пусть не самым прекрасным за последнее время, но вполне сносным раздался настойчивый стук в дверь. Мы с Марфушей обе подскочили, я с просторной кровати она с небольшого, но мягкого диванчика и мигом понеслись одеваться. В последнее время уж слишком много стало неожиданностей, чтобы встречать их вот так, в ночных рубашках и полном неведении.

Мы осторожно вышли из своей комнаты и крадучись направились в ту сторону, где сейчас как раз должен быть этот незнакомый кто- то. Но, к удивлению полная тишина, отсутствие каких- либо посторонних звуков успокоили, но не удовлетворили любопытство. Я, с накинутой на плечи легкой шалью (подарок полковника, заявившего, что мне нельзя студиться, ведь я очень часто провожу время у окна) приблизилась и посмотрела с лестницы вниз. Скрипучая половая доска, на которую я нечаянно по пять раз наступала за день, и на этот раз меня не подвела, а издала свой душевный звук как положено.

– Ярослава, – голос Хадерсона раздался откуда-то снизу и я, уже не скрываясь, приблизилась к деревянным резным перилам, заглянула вниз.

Он сидел на низком стуле с вычурными ножками, а на коленях белел лист бумаги.

– Что случилось? – я быстро сбежала со ступенек, придерживая шаль одной рукой.

– Завтра утром мне надлежит прибыть в полк. Того шаткого перемирия, которого добился твой отец, больше нет, – он потёр рукой глаза, словно не отдыхал эту ночь, а скакал, обдуваемый ветром.

– Вы вернётесь? – прошептала я, чувствуя, что мелкая дрожь пробежала по рукам. И, несмотря на летнее время, несмотря на длинное домашнее платье и мягкую шаль, холод вновь пытается добраться, захватит уже душу цепкими когтями.

– Сядь рядом, – произнёс Хадерсон тихо, но твёрдо.

Я молча села на стульчик рядом, прижалась к его спинке и перевела взгляд на папиного друга, ставшего и моим добрым хранителем.

– Мне стыдно, но дом я так и не успел подыскать.

– Да не переживайте, я сама… – договорить мне не дали.

– Нет, не сама. Ярослава, ты остаешься здесь. Понимаю, что всё время сидеть взаперти это не выход. Продукты и вся готовка – на слугах, они по- прежнему остаются в доме, так что тут проблемы не будет. Деньги на расход я тебе оставлю, только выходи, пожалуйста осторожно, чтобы кто не встретил. Надеюсь, война долго не продлиться и я вернусь, как положено. Сегодня оформлю все на тебя, чтобы в случае чего, – он многозначительно и вместе с тем извиняясь, посмотрел на меня, – у вас был свой угол. Потом продашь и уедешь, тут не оставайся. Со слугами распорядись по своему усмотрению.

Кивнула, стараясь свыкнуться с мыслью, что уже завтра этого неунывающего человека рядом не будет, а я останусь. Радует, что Марфа со мной, впрочем, и со слугами Хадерсона я нашла общий язык. Да и с доктором была договорённость, что иногда он будет заходить, чтобы проверить моё состояние.

***

– Ярослава, просыпайся! – тихий, но настойчивый стук в дверь раздался посередине ночи, и я вновь подскочила, – не бойся, это я, Якоб.

– Что произошло?

– Я придумал! Мы с тобой поженимся. Солдату отказывать не могут, особенно в такое время, а потому ждать не придётся.

– Что Вы, я так не могу, – мысль несомненно пришлась мне по душе в плане того, что рожу в браке, но все дополнительные обязательства…. и я вовсе не хочу жить с полковником как с мужем! Окинув взглядом подтянутого мужчину, еще раз отметила – хорош, несомненно. Но мне он как родственник, а делить общую постель…

– Девочка, – недовольно произнес он, что-то уловив в моем взгляде, – не о том думаешь! Ты сменишь фамилию, и к тебе меньше будет вопросов.

– Но ведь тот, кто будет регистрировать, – кажется, я сдавалась, но все еще цеплялась на какие-то существенные, на мой взгляд, аргументы, – может доложить обо мне… И потом вдруг Вы встретите свою женщину, а тут я!

– А мы не будем обращаться к служителям Храма. Сейчас война, все об этом знают, а значит, командир имеет право. Пойдем к моему генералу, он толковый. Правда вредный, зараза, но да у меня есть кое- что покрепче воды, как раз подойдет для такого случая. Конечно, тут не поле боя, да и пара из нас с тобой еще та. Но мы с тобой ни дня не прожили, а значит, развести разведут. Да мало ли, что можно придумать на этот счет!

– Надеюсь, вы собираетесь вернуться? – мои сомнения таяли, как снежный ком весной.

– А вот это как Бог даст, – слова, глаза Хадерсона были настолько убедительны, что я решилась. Дать малышу другую фамилию, что возможно спасет его – это благо.

Мысль о том, что Даниэль может об этом узнать, о ребенке с другой фамилией меня даже не посетила. Он от нас отказался, а значит, никаких прав на дитя больше нет.

Через час мы стояли в доме какого-то генерала, который с недоумением выслушивал, как он назвал " вполне обычные для солдат бредни". Простое бежевое платье, светлая шаль – вот и все моё одеяние невесты. Полковник при форме и орденах смотрелся более внушительно.

Важно вынув из сейфа бумагу, генерал что-то долго карябал и поставил печать.

– Всё, Хадерсон, держи свою бумагу. Жену поцеловать не забудь.

– Не забуду, – меня тут же совсем по- отечески к себе прижали и похлопали по плечу. – А теперь, уж простите меня, мой генерал, напишите нам разводную.

– Что? – от подобной фразы генерал, разбуженный в двенадцать ночи, покраснел и сжал кулак, готовый опуститься с шумом на стол. – Я что, на клоуна похож? Вы, полковник в своем уме? Может вас на комиссию к докторам? Вопрос о пригодности решить?

– Ярослава, выйди, – шепнул мой новоявленный муж, и я тут же исполнила его волю, ошарашенная подобным заявлением.

Он что-то придумал, но ясно это стало только спустя пять минут, когда Хадерсон вышел сосредоточенный, но уже со второй бумагой в руках. Он взял меня под руку с весьма довольным видом, и мы быстро удалились.

– Зачем? – только и смогла я произнести уже дома, усевшись на мягкий стул у лестницы.

– Девочка, – полковник погладил меня по голове, – пусть мы и не расписались в Храме, но итак понятно, этот брак будет тяготить тебя, да и я все еще мечтаю встретить свою половинку. Но у ребенка будет законный отец, я. Мы были в браке, неважно, что меньше суток, но и за это время многое могло произойти. Но теперь никто не посмеет ткнуть в тебя и дитя пальцем. А дальше ты будешь вольна поступить, как желаешь. И если суждено погибнуть, то мысль о малыше с моей фамилией момент смерти сделает более осмысленным и светлым.

– А что вы сказали генералу, почему он так быстро согласился?

– Генерал не просто штабная крыса, он достаточно долго воевал, чтобы понять простую вещь – человеческое благородство. А ещё понял одно – что я тебя люблю и вместе со своей фамилией хочу дать свободу. Подозреваю, старый перечник ещё чего- нибудь себе придумал себе, но это уже неважно. Главное вы с ним незнакомы, никто ничего не узнает, разве что про мои чудачества с молодой леди, вот и всё.

– Вы меня любите? – я порадовалась, что сижу, а не стою.

Определенно, это ночь сумасшествий.

– Да, как дочь моего лучшего друга, не больше, – он усмехнулся и отдал обе бумаги в мои руки и по- отечески поцеловал в макушку.

От этих слов мне точно стало легче.

– А эти бумаги действительны? – мое сомнение никуда не делось. Это что за свадьба на дому? А с другой стороны, я даже читала про подобное в каком- то франкском романе, где командующий войском поженил своего подчиненного с его невестой перед боем.

– Действительнее не бывает. А главное взгляни, – он пальцем ткнул во вторую бумагу.

Я развернула глянцевый листок. Где прописано, что наш брак по желанию обеих сторон и ввиду отбытия мужа, расторгается, но только исключительно в силу его скоротечности. И мой бывший муж не против, если я при разводе оставлю фамилию “Хадерсон”.

– Но разве так можно?

– А кто сказал, что нет? Ведь это светский брак, – Якоб Хадерсон с важным видом вручил мне обе бумаги и тут же довольный отправился в свою спальню.

Через сутки полковник уехал, пообещав писать письма на адрес прислуги, но понятно, что адресованы они будут исключительно мне. Предлагать свои драгоценности в очередной раз не стала, не хотелось задевать этого человека, ведь он итак переживал, что в такой момент оставляет меня одну.

А я не одна, со мной моя Марфа, следившая за мной как старшая сестра, как настоящая верная служанка.

Дни сливались в однообразные моменты, и уже трудно было отличить утро одного дня от другого. Пришла пара успокоительных весточек от Хадерсона, сообщавших, что уже прибыли на границу, где в настоящее время идут не очень активные действия Перестрелка для солдат пока выглядит скорее развлечением, нежели серьёзным делом, но напряжение так и витало в воздухе, в любой момент, грозя перейти в нечто более серьёзное.

– Барышня, Ярослава, вы бы кофе- то пить перестали.

– Отчего же? – удивилась я, так как слугам не полагалось встревать в подобное, а Марфа свои обязанности знала хорошо.

– Дитю вредно, да и нервы могут расшататься.

– Если только расшататься, – проворчала я и с тоской взглянула на любимый напиток. Действительно, не стоит его пить ежедневно, буду только по воскресным дням. – Эх, тогда неси рейнского, что ли,.. – произнесла я, с удовольствием наблюдая за округлившимися глазами девушки, – да нет, шучу, конечно. Налей тогда мне молочка.

– Тепленького? – просияла верная служанка, – с печеньицем?

– С печеньицем, – подтвердила я, прислушавшись к себе.

Кажется, мысль о теплом молоке нам с малышом была больше по душе, нежели кофе. Живота ещё не было видно, да и ничего такого не ощущалось, но я- то знала, что внутри меня растет жизнь, поэтому мой малыш довольно часто был молчаливым собеседником.

– Марфуша, у тебя есть свободное время? – произнесла я, после того, как мой завтрак завершился, а в животе расплылось приятное тепло. Кажется, многие ощущения я теперь выдумываю, относи их исключительно на счёт беременности, но мне нравится.

– Конечно, есть, барышня, – раскрасневшаяся служанка заулыбалась, глядя на выпитое молоко и пустую тарелочку из- под печенья.

У неё тут, в принципе, было много свободного времени, но она не отлынивала, а помогала, как могла. Из прислуги вообще постоянно в доме проживала семейная пара- кухарка и её муж(истопник, он же садовник и специалист по мелкому ремонту), а также их дочь, румяная Нелли, которая следила за чистотой в доме. Жила тут ещё и экономка Рени, она считалась как бы старшей над всеми. При необходимости нанимала дополнительно работников, но это было столь редко, что лично я никогда посторонних и не видела. Эти четыре человека и мы с Марфой составляли теперь жителей дома Хадерсона.

Мы быстро собрались, сказались экономке (отчего-то не хотелось игнорировать эту молчаливую женщину, во всём старавшуюся угодить мне) и отправились прогуляться по ближайшим лавкам.

Уж так повелось, что в те редкие случаи, когда я выходила из дома (всё чаще в хмурые дни или ближе к вечеру, чтобы ненароком не встретиться со знакомыми или бывшими подругами), то обязательно брала с собой документы. Зачем, почему? Мне это и самой непонятно, но только в последнее время предусмотрительность жизнь спасала, не говоря о собственном достоинстве. Наверное, я излишне труслива, склонна к надуманным страхам, но те драгоценности, что удалось взять из нашего особняка, тоже прихватила с собой, запихнув в особый карман. Знаю, что напрасно, что нет повода для паники, а люди в доме абсолютно благожелательны и надёжны. Но так я чувствовала себя увереннее, словно не цепочки с браслетом лежали в кармашке, а защитные амулеты, переданные когда- то для меня мамой.

Вот и в этот раз мы зашли в ближайшую лавку, торговавшую незатейливыми тканями, прицениваясь, сколько нужно взять разных отрезов, чтобы сшить малышу приличную одежку хотя бы на первое время, чтобы были в наличии пелёнки, в которых не стыдно было показаться доктору. На домашние нужды используем старые простыни, но ведь нужно было бы иметь и хорошие вещи.

Странно, но до этого времени я и не задумывалась об этом детском приданном. В первые дни, когда я поняла, что беременная, то представляла себе красивую комнату для малыша, наполненную светом и лёгкими тканями с всевозможными кружевами и вышивкой. Но реальность оказалась слишком далёкой от мечты и наивных женских видений. Можно было понаглеть и использовать средства полковника, как он это регулярно предлагал, но я пока отказалась. Хотелось посмотреть, что я сама смогу сделать. Да и купить что-то на свои деньги гораздо приятнее, чем постоянно зависеть, пусть Хадерсона это не обременяет (как он всегда говорил).

У скупщика мне удалось продать кольцо, что подарил мне папа, правда гораздо дешевле его стоимости, но по-другому никак бы и не получилось. Закладывать вещи в ломбарде не выгодно, а, значит, я просто радовалась собственной наличности. Единственным табу для меня было продавать мамины украшения, почти все из них были подарены папой.

Прикупив три разных ситцевых отреза, один шелковый, несколько аршин кружевных лент, цветные нитки, мы довольные и раскрасневшиеся вышли из лавки, радуясь этим нехитрым покупкам. Хмурый день нисколько не портил настроения, ведь впервые за несколько дней удалось вот так, свободно выйти и прогуляться.

– Может, в чайную заглянем? – предложила я Марфе.

Распивать чаи со своими слугами было непринято, но в этой чайной господ было по минимуму, да и рангом они были гораздо ниже прежней меня, а до остального мне попросту не было дела. Я и раньше с самого детства частенько пила чай с блинами на кухне вместе с Марфушей, так почему бы именно теперь воротить нос?

Если честно, то я даже скучала без привычных прогулок по городскому саду, без катания там же на лодочках в большом пруду, что сдавались напрокат. Без посиделок с подругами у мадам Шоко за чашечкой горячего шоколада. Не скажу, что это были жизненно важные потребности, вовсе нет. Но они столько лет были частью моей жизни, что просто так, почти в одночасье, лишиться их было грустно.

– Можно, – одобрила она, стягивая тонкую кофточку на своей пышной груди. – Только ведь вам не следует со мной- то..

– Пустое, – махнула я рукой на это замечание, с улыбкой мельком взглянув, как спутница никак не справляется с одеждой.

На девушку из-за этой анатомической особенности вечно заглядывались и наши работники в замке, и в столичном особняке. Однажды даже сватался какой-то парень, наш новый конюх, но на мой вопрос, почему отказала ему, Марфуша смущенно ответила, что у него один глаз косой. Я до того момента этому парню в лицо даже не заглядывала, а тут так специально прошла мимо, убедилась. Как есть косой. Спустя неделю этот несостоявшийся жених свалился с сеновала в конюшне в тот момент, когда я решила прокатиться на своём коне. Парень тут же кинулся прилаживать седло, но я краем глаза успела заметить какое- то движение на верху того самого сеновала, откуда свалился конюх. Повернулась и увидела, как мелькнул край одежды желтого цвета. Днём ранее я видела, как подобным платьем перед кухаркой хвасталась горничная Эмма, трудолюбивая, чистоплотная, но не обременённая особой моралью по отношению к другим холостым работникам.

В тот момент я весьма была солидарна с Марфушей по поводу отказа конкретно этому жениху. Не думаю, что она, как говорит кухарка ”засидится в девках”, потому что девушка действительно красива. Плотная, но не толстая, круглолицая, с тугой русой косой, среднего роста, она заставляла встречающихся мужчин с удовольствием оборачиваться вслед.

Чайная, в которую мы зашли, была небольшая, но чистая. Прилавок с наименованием разных видов чаёв, плюс нехитрые пирожки с разными начинками, сдобные булочки в форме колечек и даже птичек. Мы выбрали небольшой столик с деревянными стульчиками, что весьма удобно стоял в самом дальнем углу. Никто не курил, не матерился, лишь тихие разговоры, а потому я почувствовала себя тут более- менее уютно. Моё платье, в котором сегодня пошла, было гораздо скромнее того, которое носила дома. Полковник возражал против подобного, но не хотелось, не только вводить человека в лишние расходы, но и привлекать к себе ненужное внимание.

– А хорош чаёк, Марфуша, – повторила я в третий раз, откинувшись на спинку стула. Всегда любила черный чай с добавками сушёной малины или земляники.

– Хорош, барынька, ваша правда, – вторила мне спутница, выпивая третий бокал. Она, как и её мать с отцом очень любили распивать этот напиток ежедневно, и обязательно после мытья, причем не по одной чашке, а непременно несколько. И пили исключительно с баранками (так кухарка называла твёрдые колечки с дырочками), кренделями и каким- нибудь вареньем.

– Ну что, пойдём домой? – предложила я, чувствуя, что слегка ломит поясницу, это значит надо немного полежать. – Или ещё посидим?

– Да нет, пора и честь знать, – сказала разрумянившаяся девица как всегда нараспев, а я грустно улыбнулась. Папа говорил, что, несмотря на то, что кухарка со своим мужем (тогда без дочери) приехали очень давно со своей родины, но все эти милые словечки никуда не делись и порой были очень даже к месту.

Расплатившись, я подумала, что возможно стоит ещё как-нибудь сюда заглянуть. Чай и вкусности есть и дома, но это ощущение свободы, пусть маленькое, но оно появляется с каждой возможностью сделать шаг в сторону от тех ограничений, с которыми я вынуждена считаться в последнее время.

На улице потемнело так, как будто бы вот- вот разразится грозы, и мы побежали, подгоняемые ветром, летящей пылью и сорванными листьями. До дома пешим ходом всего пятнадцать минут, но я торопилась, как могла, одновременно придерживая на голове шляпку одной рукой, а другой придерживая платье, чтобы не наступить на него и не распластаться по мощёной каменной дороге. У Марфы на голове был лёгкий платочек, а под мышкой она прижала сверток с покупками, который нисколько не стеснял её торопливых движений. Отдельные холодные капли уже капали на лицо, и это было довольно неприятно. Да и каждый знает, что подобное не заканчивается малым, непременно быть ливню, а может даже урагану.

– Погоди! – дёрнула я её за рукав в тот момент, когда мы от почты завернули к нашему дому. – Стой, Марфуша!

Около дома стояла черная карета, и я со своего расстояния видела, что она удивительно похожа на ту, в которой увезли папу. Та же строгость в контурах, те же черные кони. Даже на людях, что прохаживались рядом, была надета исключительно черная одежда!

– Что? – произнесла моя спутница, поправляя съехавший на лицо платок и тут же испуганно охнула. – Как же быть- то, барышня Ярослава? Это ведь они, ироды!

Надвигающийся ураган это не самая благоприятная погода для двух девушек, пусть даже на улице не октябрь, а всего лишь начало августа.

Но не это в настоящее время было главным.

Нас выследили, а значит, ничего хорошего ждать от этого случая не приходится.

– Уходим отсюда, – произнесла я жестко и повернула обратно.

Марфа сразу все поняла и тут же нырнула в ближайшую калитку, где жил замечательный молочник. Именно у него каждое утро мы покупали этот продукт к нашему столу, а заодно творог и масло. Молочнику было лет пятьдесят, но, по всей видимости, он являлся любителем женщин и даже, как оказалось, сказал пару комплиментов моей служанке, получив от неё снисходительную улыбку в ответ.

Небо словно прорвалось и тут же сильные ледяные потоки хлынули сверху, ни сколько не опустошая бездонное небесное озеро. Мы стояли, спасаемые крепким навесом над входом в простенький двухэтажный дом. К счастью отсюда было абсолютно не видно ни дома полковника, ни черной кареты со своими верными сторожами. Нас за высоким забором тоже вряд ли бы кто разглядел.

– Надо же, что же вы стоите! – раздался мужской голос из окна, – заходите, а то так и простудиться недолго.

Мы не стали отказываться от этого радушного предложения, да и идти, собственно говоря, некуда было. Необходимо время, чтобы всё обдумать. Но делать это желательно в тепле и на сытый желудок. Теплое молоко меня очень даже выручило, и уже спустя час я сидела около затопленной печи (и это летом- то!), примерно зная, как нам поступить.

– Вы не могли бы нам сегодня вечером прислать на дом масло и творога пару килограмм? – попросила я его, с усмешкой заметив удивленный взгляд молочника. – И если дверь откроет не Марфуша, – я бросила предупреждающий взгляд на свою спутницу, – то скажите, что это мы сегодня заказывали и просили непременно принести. Решила я, теперь есть творог не только на завтрак, но и на ужин, он у вас уж очень замечательный!

Молочник просиял, ободрённый моей похвалой.

Как мне рассказывала за чаем кухарка, обычно больше килограмма мы никогда не брали за раз, а тут это явно натолкнёт её на размышления, а затем и наводящие вопросы.

Потому что в дом мы больше не вернёмся.

Спустя четыре часа дождь утих, оставляя после себя огромные лужи и заметное похолодание. Но нам это было даже на руку, ведь надвигающаяся привычная темнота скрывала от глаз посторонних две одинокие фигуры, бредущие в сторону какой- нибудь небольшой гостиницы, которые в большом количестве разрослись по краю столицы.

Местный служка на окраине какой-то гостиницы, более похожей на ночлежку, не задавал лишних вопросов, а мы не придирались. Сон и горячая еда – это всё, что нам с Марфой было нужно. За медную монетку чистое постельное бельё было обеспечено, а за ещё одну – несколько вёдер горячей воды, плюс большой таз, в котором мы и помылись, а позднее с чистой водой постирались. Я решительно отказалась от помощи своей служанки, она устала не меньше меня, да и привыкать к самообслуживанию всё-таки надо.

– Барышня, Ярослава, – тихонько позвала девушка в тот момент, когда мы сидели вдвоём около небольшой железной печки и пили чай.

Жар, исходящей от металла был приятным, а долгожданное тепло просто сказочным и от этого навалилась слабость, грозящая перекинуться в долгожданный сон.

– Что? – отозвалась я, зевая и прикрывая рот ладошкой.

– А что мы завтра будем делать?

– Если честно, то у меня всего лишь несколько вариантов. Первый – ты возвращаешься в замок, не в столичный особняк. Но я сомневаюсь, что дядя не увидит тебя там рано или поздно.

– А еще его слуги, что крутились рядом, – вздохнула с тоской служанка, – а ещё что придумали? Первое мне точно не подходит.

– Второе – надо купить маленький домик, подальше отсюда.

– На что? – удивилась Марфа, откинув косы за спину. Раскрасневшаяся, полнолицая, она была чудо как хороша.

– Пара цепочек и браслетик, колечко, все можно продать. Пусть дадут нам не так много, но это деньги. Должно даже остаться, вот на это и будем жить. Я пойду работать.

– Что Вы, барышня, – встрепенулась Марфуша, – я пойду работать, а вам с дитем надо сидеть.

– Твоя правда, только нас троих тебе одной не прокормить, – вздохнула я. – Ну так что будем делать? Дом покупать?

– Денег- то сколь надо,…– протянула нараспев девушка и сделала глоток ароматного чая.

– Послушай, а ты откуда родом? Точнее твои родители? Из Белогории, если не ошибаюсь? – мне вдруг подумалось, уж если куда-то уезжать, так почему бы не в ту местность?

– Из Белогории, – тоскливо протянула Марфа к моему удивлению. Уж я- то знала, что родилась она тут, в Тарсмании, а именно в нашем загородном замке. И ни в какой Белогории, как она говорила когда- то, сроду быть не была.

– А родные? Твои родители говорили о родных? Там кто-нибудь есть? – я с интересом наблюдала за девушкой, по лицу которой сейчас можно было прочитать мысли.

– Есть. Брат отца, дядька мой, то есть, да и бабушка с дедом. Если живы, конечно. На Рождество письмо от них приходило, так все были живы и здоровы. Писали, что у дядьки двойня народилась.

– Двойня, – я неосознанно обхватила одной рукой живот, во второй руке по- прежнему держала чашку с уже почти остывшим чаем. – Как хорошо- то Марфа!

– Я тоже рада за них, дядька почитай с женой уже десять лет живёт, тридцать лет ему было в прошлый четверг, а детей то и не было. И вот Бог послал двойню сыновей. Разве не благо?

– Благо, Марфушенька, конечно благо, – согласилась я, – так может туда, и поедем с тобой? Только твои будут беспокоиться.

– Я придумаю что- нибудь. Гостинец от матери взять для них не получится, но может письмо отправить? – она нахмурилась, отставила чашку и неосознанно стала наматывать на палец конец косы. – Надо что-то придумать.

– Послушай, – меня вдруг осенила мысль, и я вымученно улыбнулась, – но ведь мы очень часто берём продукты у одних и тех же? Так?

– Да, так, – Марфа слегка нетерпеливо передёрнула плечами, не понимая меня, – хлеб сами печём, крендельки тоже. А вот сладости лучше в лавке у Пиржени, что недалеко от дома торгует брать, но колбасы лучше, чем у Коровянича нет.

– Кто из них хорошо с твоей мамой общается?

– Коровянич, – авторитетно заявила девушка, и я снова слегка улыбнулась. Если бы ей ещё и мужа подходящего, то точно от себя он такое сокровище не отпустил бы. Она замечательная. – Он ей даже пробу даёт всегда снимать. Вначале срежет острым ножом от куска, а после ей подаёт. И непременно потом тряпочку подаст, чтобы руку вытерла.

– Как ты думаешь, а что если мы на имя Коровянича пошлём письмо для твоей матери?

Надо было видеть глаза Марфуши, которые тут же засветились счастьем. Из-за того, что оказалась в нашем доме, попалась на глаза дядьке, она вынуждена скитаться со мной. Я как- то подумала, что если бы этот почти родственник не наткнулся бы на девушку, то жила бы она спокойно с родителями и горя не знала. И конечно я озвучила свои рассуждения служанке, на что она резонно заметила:

– Так это хорошо, барышня, что Вы вовремя вышли! А если бы вас не было, так снасильничал прямо тут. А за дверями Вы сами видели – его прислужники с широкими мордами стояли. Наши бы и если кто услышал, не смог подойти. И случилось бы это не в тот день, так в другой.

Марфуша была весьма убедительна, так что я перестала мучиться угрызениями совести. Кто знает, что бы было со мной без неё, а с ней без меня. Значит, не зря мы с ней в детстве с одного забора прыгали, на одно и то же дерево лазили.

– Значит, Марфа так и напиши, что поедем к твоим родным. Только как-нибудь намёками, чтобы мама поняла. А то, мало ли что.

– Барышня, – красавица- служанка взглянула на меня с убеждением, – нельзя писать куда поедем, нельзя. Нас найдут. Ещё чего доброго маму пытать будут.

Я почувствовала, что кровь отхлынула от лица, а рука непроизвольно сжала шаль на груди. Ну и глупая же я! Об этом и не подумала. Только что отец был в тюрьме, не хватало, чтобы пожилая невиновная женщина туда попала из-за нас!

– Ты права, Марфуша, но ведь твоя мама будет беспокоиться.

– Я напишу, что со мной и Вами все в порядке, а большего сказать не могу. Она поймёт, – неуверенно прошептала девушка.

– Знаешь, наверное, ты права. Но потом, много позднее нам всё-таки надо сказаться. Как поймём, что всё наладилось.

– Конечно, – закивала Марфа, – непременно напишем.