Глава 2

— Скажите, — повернулся я к Витте, — каковы перспективы по займу?

— Внешний обещается на весьма выгодных условиях. Немцы и французы готовы вложиться в развитие Транссиба. А внутренний займ пробуксовывает из-за неуверенности в будущей политике. Нерешительность власти относительно экономических вопросов рождает недоверие среди нашей буржуазии.

Я кивнул с пониманием.

— Это и есть моя тревога. Мы управляем народом, который держим в узде «порядка», но при этом он не имеет ни хлеба в достатке, ни дорог, ни школ. Я не стану подмахивать бумажки, обещающие и в будущем только страх и нищету. Это не просвещенная монархия, а произвол.

— Государь… — начал Дурново, багровея от негодования. — Да вы послушайте себя! Это же язык либералов!

— Нет, Иван Николаевич, — остановил я его, — это язык императора, который хочет, чтобы через двадцать лет в нашей стране не разрушали церкви и не резали друг друга на улицах.

Победоносцев нахмурился. Снял и протер платочком идеально чистые очки, потом снова водрузил их на нос. И сказал уверенно:

— Экономическая вольность всегда требует политических уступок. Разрешишь одно — народ потребует и другое. Свободную прессу. Парламент. Конституцию.

Я усмехнулся. Здесь, пожалуй, стоило расставить точки.

— Константин Петрович. Я готов разогнать все газеты, запретить политические кружки, сослать в Сибирь всех болтунов. Но не дам удушить тех, кто строит фабрики, открывает школы, проводит телеграф. Репрессиями можно заглушить пламя, но не потушить угли, из которых позже разгорится еще более опасный пожар. Мы должны дать людям дыхание — облегчить налоги, вложиться в школы, в здравницы, в дороги. И в промышленность. Это — моя воля. Я сам выбираю, что давать, а что отнимать. Не народ мне указывает, а я ему. Это и есть абсолютная власть. Не каприз, а разумная диктатура ответственности. Кто думает, что самодержавие — это право глупца творить произвол, — пусть идёт в монастырь.

Пауза затянулась. Витте не выдержал:

— Простите, Ваше Величество… Но это удивительно. Обычно даже реформаторы — либо за Думу, либо за гильотину.

— Я не реформатор. Я — царь. И хочу, чтобы мой народ был богат, но при этом всегда помнил, что над ним есть тот, кто выше всех выборов. Кто не покупается, не избирается и не боится газет. И кто отвечает за всё — от биржи до колодца в деревне. Это и есть — монархия.

Дурново прокашлялся и поднялся с кресла:

— Тогда, может быть, имеет смысл пересмотреть некоторые положения? Например, о суде присяжных… Или о правилах в земских управах?

— Имеет смысл. Земства нам не враги. Но это и не парламент. Их задача — помогать, а не управлять. А суд — он нужен. Только пусть решает справедливо, а не молится на буквы закона. И присяжные там должны быть из тех, кто землю пахал, а не брошюры писал.

Собрание заметно притихло. Победоносцев, похожий на облезлого филина, словно усох. Дурново надулся, став еще более грузным. А Витте изображал скромную покорность, но легонько улыбался уголками рта — ему явно не понравились мои политические высказывания, но зато такое форсирование экономических реформ он наверняка считал собственной победой.

— Ваше Величество, а как же опасность иностранного влияния?.. — наконец, сдержанно спросил Победоносцев.

— Пусть боятся нас, а не мы их, — спокойно ответил я. — Мы просто берём у них деньги, а не продаем нашу совесть. И уж тем более не нашу судьбу. Вернем долги с процентами, но разворовывать страну не позволим, конечно.

Я поднялся из-за стола, встав во весь свой гигантский рост и показывая, что собрание закончено. Кроме того, почувствовал, что организм снова начинал сдавать — запаса бодрости надолго не хватило.

— Итак, господа. Ускорить постройку магистрали. Оформить займ. Привлечь иностранный капитал — но под строгим контролем. Вербовать инженеров, поощрять новые заводы и промышленные предприятия. В школах сделайте акцент на преподавании технических дисциплин. Начальников уездов следует обязать содействовать науке, а не только доносам.

Все задумчиво молчали, слушая меня.

— А тех, кто саботирует, — увольнять без пенсии. Всё. Заседание окончено.

Дурново откашлялся:

— Простите, Государь… Смею заметить… Всё это… весьма неожиданно. Ваш тон и взгляды…

Я улыбнулся спокойно, демонстрируя властную уверенность. Признаюсь, из-за снова подступившей боли сделать это было не так просто. Мне пришлось снова опуститься в кресло, но ни один мускул на лице не дрогнул.

— Болезнь даёт время подумать, Иван Николаевич. В минуты слабости многое видишь яснее.

— Простите, — и без того сухой голос Победоносцева стал еще более скрипучим, — но в свете столь решительных перемен, может быть, следует отложить важные решения до вашего полного выздоровления?

— Я вполне дееспособен, — жестко отрезал я. — И собираюсь оставаться таковым до тех пор, пока жив. А пока я жив — мы меняем курс.

— Но… — вырвалось у Победоносцева, но я не дал ему продолжить.

— Не поддавайся бессмысленным мечтаниям. Вижу по глазам, собрался всё списать на мою болезнь. Не выйдет! — я загремел во всю силу своих легких. — Вы, кажется, взяли на себя церковно-приходские школы, так?

Возомнивший себя «серым кардиналом» Победоносцев растерянно кивнул.

— Желаю видеть отчет о состоянии дел. Сдается мне, вы не хотите просвещения народа. Министерство внутренних дел доносит об ужасающем состоянии открытых заведений, — я кивнул на стол с докладами и жестом остановил открывшего было рот Дурново, намеревающегося что-то сказать в защиту коллеги. — Два дня сроку, Константин Петрович, на подготовку доклада, и не дай вам Бог приукрасить хоть слово. Сразу пишите отставку с поста главы Синода.

Человек-филин растерянно теребил в руках очки. Дурново, желавший со всеми ладить, не знал, что ему делать. Витте удовлетворенно усмехнулся.

— Рано радуетесь, Сергей Юльевич. И до вас очередь дойдет. Вы что-то с займами размахнулись не туда. Мы с вами еще поговорим.

— И последнее, — продолжил я, делая вид, что вижу что-то за пределами их понимания, — нельзя править одной лишь силой. Позвольте земствам и крестьянам почувствовать справедливость и милость власти. Без этого нас ждут мятежи и революции, которые погубят Россию. Это всё, господа. Вы свободны. Работу начинайте немедленно.

Поклонившись на прощание, все вышли, оставив меня одного.

Я сидел в кресле, слушая, как где-то за спиной размеренно бьют часы и морщась от нахлынувшей боли. Запоздало вспомнил, что не прощался, провожая гостей, и не отвечал на их поклоны. Впрочем, мне было не вежливости. У меня оставался только один неполный месяц.

До вечера чувствовал себя неважно, пришлось прилечь, но потом снова чуть полегчало. И тогда в голову пришла свежая мысль.

Я позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на тумбочке возле кровати. Дверь почти сразу тихо открылась, в комнату заглянул молодой лакей в строгом ливрейном костюме.

— Ваше Величество изволили желать чего-то? — учтиво и в то же время с тревогой в голосе спросил он.

Я невольно отметил, как у юноши чуть дрожали руки и бледнели щеки. Видимо, работает недавно, боится не угодить. Да уж, не привык я пока к столь раболепному обращению, однако роль требовала своего.

— Чернила, бумагу и перья, — приказал я, тщательно подбирая слова и стараясь держать тон строгим и властным. — И конверты. Много конвертов. Пусть доставят сюда немедленно.

Лакей поклонился так низко, будто собирался упасть на пол, и выскользнул за дверь, стараясь не шуметь.

Я встал с кровати, подошёл к большому окну, за которым тянулся ухоженный парк Ливадийского дворца. Морской ветер мягко шевелил кроны кипарисов и сосен, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. Как же это прекрасно. И даже несмотря на то, что я уже устал терпеть боль и надеюсь на очередное «воскрешение» в более здоровом теле, при виде такой красоты умирать очень не хотелось.

Спустя несколько минут в комнату внесли поднос, на котором аккуратно были разложены пачки бумаги, конверты, изящная бронзовая чернильница, промокательная бумага и набор ручек с металлическим пером — их украшала драгоценная гравировка, и они были куда толще, чем привычные мне.

Я сел за стол и взял самописку в руку, тут же ощутив неудобство и неловкость от этого старомодного предмета. В моём прежнем времени я бы, не задумываясь, схватил шариковую ручку и писал, а теперь вот сосредотачиваюсь на том, как это правильно сделать. Как не наставить клякс, да и вообще — чей почерк сейчас окажется на бумаге? Если мой старый, то спустя годы никто не поверит, что это подлинные записи императора Александра Третьего…

С опаской приноравливался к новой манере письма. Поначалу перо скребло бумагу, чернила капали, оставляя некрасивые кляксы, однако вскоре рука, видимо, помня навыки долгой практики, всё же выводила буквы уверенно и четко. Перестав напрягаться, я осознал, что включились рефлексы Александра. Испытал неожиданное облегчение — не всё оказалось так плохо, как я боялся поначалу. На бумагу стали ложиться ровные аккуратные строчки, без помарок. И что характерно, в старой орфографии!

Первое письмо предназначалось моему сыну — будущему Николаю Второму. На конверте я тщательно вывел: «Открыть в 1900 году». Стараясь не слишком сгущать краски, изложил ему свои предостережения, стараясь внушить мысль о том, что война с Японией неминуема и к ней нужно подготовиться заранее. Подчеркнул, что промышленность и флот должны быть в приоритете, особенно укрепление Владивостока и Порт-Артура. Особое внимание уделил необходимости строительства Транссибирской магистрали и усиления военного присутствия на Дальнем Востоке. В конце коротко, но строго посоветовал избавиться от придворных интриганов, называя конкретные фамилии.

Следующее письмо было адресовано великому князю Сергею Александровичу, брату и одному из влиятельнейших лиц империи. «Открыть в январе 1905-го года». Я заранее предупредил его об опасности, подстерегающей в виде бомбы революционера Каляева у ворот Московского Кремля. И дал указания о проведении глубокой внутренней реформы полиции и охраны важных лиц.

После некоторого раздумья решил написать и императрице Марии Федоровне. Это письмо я подписал с теплом и нежностью, не свойственными мне в новом теле, но вполне искренними в душе. «Открыть в 1914 году». Там я подробно расписал катастрофические последствия войны с Германией, настоятельно советуя всячески избегать втягивания России в конфликт, и отдельно упомянул о нежелательности доверия к таким фигурам, как Распутин и прочие придворные авантюристы.

На очереди было письмо к Николаю Николаевичу Младшему — «Открыть в 1917 году». Его я предупреждал о том, что если в стране все-таки произойдет революция, то последствия будут ужасны. И для всей страны, и для царской семьи в частности. Потому советовал не ждать, надеясь на лучшее, а немедленно вывезти царскую семью в безопасное место, заранее подготовленное и надежно защищенное.

Возможно, альтернативная история будет развиваться совершенно по иному пути. Например, уже после сегодняшнего моего собрания государственный курс изменится. Все наладится, революционной ситуации не возникнет, кризиса не будет. Может, даже итоги Первой мировой окажутся для России куда более позитивными, ведь не случится никаких революций, мы дождемся капитуляции Германии и получим свою часть заслуженной награды победителя. И тогда мои «предсказания» потомки сочтут бредом смертельно больного человека. Пусть так. Но в любом случае, я лучше предпочту лишний раз перестраховаться.

Сочиняя эти письма, я спешил, опасаясь, чтобы не свалил очередной приступ. Рука ныла от непривычного напряжения, а в голове мелькали мечты о нормальных шариковых ручках. Да уж, воистину начинаешь ценить простые радости и элементарные удобства лишь тогда, когда их потеряешь.

Закончив последнее письмо, я аккуратно сложил листы и спрятал их в конверты, тщательно запечатывая сургучом с моим царским перстнем-печаткой. Затем, собрав всю стопку писем, я вызвал камердинера Гемпеля, человека доброго и простого, очень переживающего за мое состояние. Строго приказал ему:

— Хранить эти письма в секретной канцелярии и передать адресатам строго в указанные на конвертах сроки. Выполнять безукоризненно, иначе ответишь головой.

Камердинер испуганно поклонился, бережно взял стопку и исчез за дверью со словами, что документы будут отданы в руки генерал-лейтенанту Черевину.

Что ж, значит такой порядок. Петр Александрович Черевин с момента моего воцарения занимался не только охраной, но и секретной частью, включая важнейшие документы. Любит выпить, но ясности головы не теряет, всегда под рукой — чужая память услужливо подсказывала мне детали, известные настоящему Александру.

Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно, где солнце уже почти скрылось за горизонтом.

Я устал и чувствовал сильную боль в груди, но не собирался останавливаться. Раз уж начал писать, то буду продолжать. Пока рука не онемеет. Написаны «завещания» потомкам, но стоило бы уже сейчас, пока я жив, отправить и несколько важных дипломатических посланий.

Первое письмо предназначалось королеве Виктории — старейшей из правителей Европы, чья репутация и влияние были поистине огромны. Я знал, что мои слова должны быть деликатны и взвешены, а намёки ясными и тонкими.

Я осторожно окунул перо в чернила, чуть стряхнул лишние капли и медленно начал выводить строки, тщательно подбирая каждое слово:

«Дорогая сестра», — я собрался начертать традиционную формулу официального обращения монарха к монарху.

Нет, не так. Нужно нечто более интимное.

Задумался.

Перо скользило по бумаге.

'Дорогая кузина Виктория,

Обращаюсь к Вам в час, когда тяжёлое недомогание побуждает меня думать не только о себе, но и о судьбах всего континента. Знаю, что Вы, как и я, ощущаете тяжесть короны, и забота о судьбах миллионов людей для нас с Вами превыше всего.

Позвольте мне быть прямым. Наши две державы — самые великие в мире, и в наших руках находится возможность предотвратить грядущие бедствия. Европа, как мне кажется, стоит на опасном рубеже…'

Я с раздражением остановился. Все не то. Без толку! Эту старуху не пронять доводами разума, не пробить ее неискоренимой русофобии. Злопамятная. Уверен, она не забыла той пощечины, которую получил ее кабинет после событий на Кушке, когда царь проявил твердость, неожиданную для друзей и врагов. Не о мире она мечтает, а о реванше. На английских верфях уже начали закладывать для Японии первые броненосцы. Не пройдет и нескольких лет, как англичане займутся и армией самураев. И к моменту, когда Россия активизируется на Дальнем Востоке, все будет готово к тому, чтобы чужими руками нанести нам поражение.

Да и сколько той Виктории еще жить? И где гарантия, что она передаст мое предупреждение наследнику? Скорее я ее повеселю таким предупреждением, дам повод позубоскалить или подчеркну свою слабость, уязвимость страны. Островитяне склонны соглашаться с чужим мнением лишь тогда, когда им это выгодно, а в союзы вступают с тем, кем могут управлять. Сперва дождутся, когда Россия ослабеет, и лишь тогда с дежурной улыбкой скажут «Давайте дружить». С такими друзьями и врагов не надо.

Тогда Вильгельм? Этот может прислушаться. Он меня боится. Как-то раз, когда он был еще принцем, я гаркнул «Подай шинель!». И он послушно исполнил роль слуги. С тех пор, как доносит посол из Берлина, его иррациональный страх не исчез. Этим следовало воспользоваться. Приласкать. Предостеречь. Ободрить. По-отечески.

Я решительно взялся за перо.

'Ваше величество, дорогой кузен Вильгельм,

Пишу Вам эти строки с надеждой, что наши отношения, не всегда ровные, могут обрести должное взаимопонимание перед лицом новых угроз. Поверьте, Вильгельм, мой возраст и болезнь лишают меня необходимости выбирать слова ради дипломатического протокола. Сегодня я говорю прямо и от сердца.

Германия и Россия — великие империи, способные не только определять судьбы Европы, но и всего мира. И, как лидеры, мы несём ответственность перед нашими народами за сохранение мира и стабильности. Мы должны избежать катастрофической ошибки, которая уже сейчас зреет в тёмных уголках наших государств. Я имею в виду терроризм, анархизм, и те силы, которые заинтересованы в разжигании войн и конфликтов.

Я не сомневаюсь в Вашей силе и решительности, дорогой кузен. Но, прошу Вас, не давайте повода врагам воспользоваться Вашей энергией и амбициями, направив их против России и её союзников. Мы не враги, Вильгельм, мы естественные партнёры в поддержании порядка на континенте. Соседи, связанные тысячами хозяйственных, дружеских и даже семейных уз. Наше единство…'

Какое единство? Я же, то есть Александр, заключил секретный военный союз с французами против Германии. И что я собрался сейчас писать? Мир, дружба, жвачка? Еще решит, что предлагаю ему союз. И развяжу руки для нападения на прекрасную Францию. Нет, так не годится. Нужно мыслить трезво и бить в слабые места кайзера. Какие? Он мистик, уверенный, что он — избранник божий, орудие божественного провидения и исполнитель божественной воли. В этом его слабость.

Моя рука безжалостно смяла лист бумаги и отправила его в корзину. Взял новый. К черту политес, моя задача — достучаться до сердца кайзера, посеять в нем новый страх.

'Вилли!

На смертном одре мне открылось страшное. Если наши империи когда-либо столкнуться на поле боя, обеим грозит неминуемая гибель. Не поддавайся австрийцам, наступит момент, и они утянут нас в могилу. Помни мои слова, придет время, и тебе придется решать. Твой выбор предопределяет все. Ты избранный! И в твоих силах спасти Рейх, спасти Европу или ее погубить.

Александр'.

Как-то так. Не нужно отправлять это письмо прямо сейчас. Я вложил это короткое послание в конверт, запечатал и сделал надпись: «Передать германскому императору после церемонии моего погребения». Не знаю, приедет ли он на похороны или пришлет какого-нибудь принца. Как-нибудь передадут. И если даже это его не проймет, то не знаю, что еще придумать.

Я поднялся со стула, чувствуя, как сильно устал, подошёл к открытому окну и вдохнул свежий ночной воздух полной грудью. Над морем висела серебристая луна, и её отражение дрожало в тёмных волнах, словно напоминая, насколько зыбок и хрупок покой в этом мире.

На следующее утро я почувствовал в себе силы выйти подышать на улицу. Встречи со мной просили медики, а особой охоты слушать их причитания не было. Тем более, если они попытаются меня обнадеживать, я ведь все равно знаю, как и когда все закончится.

Потому решил встретиться с врачами в тенистой части Ливадийского парка, в открытой беседке, увитой плющом и виноградными лозами. Свежий воздух и тишина, прерываемая лишь криками чаек и шорохом листвы, должны благотворно повлиять на моё настроение, несмотря на, вероятнее всего, мрачную беседу.

Ожидая прибытия врачей, я неторопливо прохаживался по дорожкам парка. Ходьба давалась с трудом: ноги опухли и болели, но тело Александра III ещё сохраняло часть своей огромной силы. Это позволяло мне, хоть и с усилием, двигаться самостоятельно. На мне был надета простая и практичная, как любил царь, двубортная военная тужурка с погонами. Белая фуражка прикрывала от солнца, а тяжёлая трость в руке служила надежной опорой.

Оказалось, что с местом я угадал, но с дворцом вышла промашка. Обитал я не в Большом дворце, а в другом, внешне скорее напоминавшем ханскую резиденцию в Бахчисарае. Был он небольшой, уютный, изящно декорированный резными деревянными балконами — не дворец, а скорее большая вилла на двенадцать комнат. Я даже удивился, почему ничего подобного не видел, когда в своей прошлой (вернее уже позапрошлой) жизни объездил вроде как все крымские достопримечательности.

Не успел я спуститься с крыльца, как по бокам выросли, откуда ни возьмись, двое крепких казаков в нарядных черкесках. Молодые, с цепким взглядом. «Охрана, — догадался я. — Конвойцы».

Во время короткой прогулки мой взгляд то и дело обращался на могучее мамонтово дерево. Видимо, Александр любил и гордился им, отмечал его рост, видел в нем образ своей великой державы. Сейчас сравнение выглядело удручающим. На Россию скорее походил я — быстро угасающий гигант. С этим нужно что-то делать. Письма, которые я оставил, — это смешно, это не то удобрение, которое способно не дать засохнуть исполину. Время, мне нужно больше времени!

Вскоре в аллее показались гости: три человека в строгих сюртуках, с аккуратными медицинскими саквояжами. Двое русских — уже знакомый мне Попов и Григорий Антонович Захарьин в старомодных круглых очках и орденом на груди. А также один иностранный врач, пожилой немец с аккуратной седой бородкой — доктор Эрнст фон Лейден.

— Господа, добро пожаловать, — поздоровался я с ними, тяжело присаживаясь в широкое кресло в беседке и с трудом справляясь с появившейся одышкой. — Садитесь, будьте свободны в своих суждениях. Мне нужны честность и ясность.

Врачи заняли места на изящных плетёных креслах напротив, устроив свои саквояжи рядом на земле. Профессор Захарьин, немного чудаковатый, но уверенный в себе, чуть помедлив, первым начал разговор:

— Ваше Величество, мы внимательно изучили последние результаты вашего состояния. Мы вынуждены признать, что болезнь прогрессирует слишком быстро…

— Значит, надежды нет? — перебил я, глядя прямо в глаза профессору.