Глава 3

Захарьин снял очки и начал протирать их платком. Слегка помедлил и ответил мягко:

— Всегда есть надежда на улучшение состояния, на облегчение страданий. Но полностью излечить ваш недуг, к сожалению, в силах разве что Господь…

— А вы что скажете, доктор фон Лейден? — повернулся я к немцу. — Вы разделяете мнение русского коллеги?

Немец ухватился за цепочку от часов, подбирая слова:

— Ваше Величество, к сожалению, медицина имеет свои границы. Однако я полностью согласен с профессором Захарьиным: мы можем лишь облегчить симптомы. Это сделает последние недели менее болезненными, но полностью выздороветь уже невозможно.

— Я знаю, что мне осталось жить от силы месяц, — мои слова, сказанные спокойным, практически равнодушным тоном, вызвали у врачей оторопь. — Вопрос к вам другой. Вернее, их два. Первый: что можно сделать, чтобы я стал работоспособным хотя бы на две-три недели? Боль мне очень мешает сосредоточиться и мыслить трезво. Можно ли в моем состоянии принимать обезболивающие лекарства?

Попов всплеснул руками:

— Вы же сами, Ваше Величество, отказывались от сильных препаратов!

— Значит, пришло время поменять мнение.

Фон Лейден задумчиво промолвил:

— Полагаю, я смогу кое-что предложить.

Захарьин поддержал коллегу.

— Прекрасно! Тогда вопрос второй. Есть ли варианты отсрочить мою смерть хотя бы на пару недель?

Снова немая сцена.

— Все в руках Божьих… — осторожно начал Григорий Антонович.

Я прервал его:

— Давайте без уверток. Кто может помочь? Фамилии?

Доктора оживились:

— Расширенный консилиум! Все ваши лейб-медики. Гирш, Вельяминов, ваш любимец. Хорошо бы позвать Вильгельма Федоровича Грубе. Он перенес тяжелую болезнь почек, вызванную сепсисом, но, похоже, оправился. Это вас подбодрит. Всегда приятно видеть человека, победившего схожий недуг.

Я свысока посмотрел на собравшихся, сообразив что здесь не обошлось без интриг («ваш любимец», подумать только!). Вместо того, чтобы выработать хоть какой-нибудь план борьбы с моей болезнью, они хотят затеять бесконечные обсуждения. Сколько дней понадобится, чтобы съехались профессора? А время-то идет. Неумолимо!

— Вечно вы, врачи, стараетесь разделить ответственность. А то и переложить ее на чужие плечи, — слушая это, Попов покраснел, Захарьин потупился, а немец остался невозмутим. — Впрочем, считаю, что кашу маслом не испортишь. Может, найдется среди названных вами лиц светлая голова. Я дам указание министру двора действовать без промедлений.

— Какая жалость, что мы потеряли Сергея Петровича Боткина, непревзойденного физиолога и специалиста по внутренним болезням. Вот кто мог бы помочь, — вздохнул Захарьин. — Вы разрешите нам вас осмотреть, Ваше Величество? Или снова отмахнетесь?

Да, настоящий Александр, похоже, держал своих врачей в черном теле, за что и поплатился. Слишком полагался на свое богатырское здоровье. Крутой характер и пренебрежительное отношение к медикам сыграли с ним злую шутку.

Меня скрутил приступ кашля.

Когда отдышался, благосклонно кивнул:

— Идемте.

Врачебный осмотр, поверхностный, будто для галочки, оставил странное послевкусие. Меня как-будто уже списали. А перед этим скинули на руки неопытному и бесхарактерному Попову, даже не пытавшемуся добиться соблюдения мною режима.

— Что скажете?

— Вы сильно похудели, Ваше Величество, — осторожно констатировал Лейден. — По-видимому, отмена предписанной господином Захарьиным молочной диеты не помогла.

— Мне все противно, что ем или пью, — признался я. Убедился в этом, когда попытался впихнуть в себе немного еды вечером и сегодня утром. На столе не было ни мяса, ни рыбы, но даже жидкая кашица не лезла в горло.

— У вас отравление…– начал Захарьин.

— Что⁈ Отравление?

— Урологическое, — испуганно уточнил профессор.

— И нервное расстройство, переутомление от громадной и неустанной умственной работы, — подсказал Лейден. — Вы не щадите себя, работаете до поздней ночи. А еще охота, физические нагрузки… Мы надеялись, что перемена климата, теплый целительный воздух Крыма вам поможет…

Тепло, снижение нагрузок, лечим нервы… Что они несут вообще? Кто так вообще борется с воспалением почек? Болезнь настолько запущена всеобщим попустительством, что спасения нет. Быть может, помогли бы антибиотики, но их пока не изобрели. Так что остается лишь одно — действовать, пока есть силы, работать головой, искать верные решения.

— Давайте ваше обезболивающее.

Лейден выдал порошок. Я проглотил, запил водой. Отпустил врачей. Они отправились докладывать императрице о состоянии моего здоровья.

Присел в высокое кресло, чтобы отдохнуть и незаметно задремал. Проснулся через полчаса и с радостью убедился, что боль ушла, голова прояснилась.

Вернулась мысль, что мои письма-предостережения — это капля в море, которая ничего по сути не изменят. Царь я или не царь⁈ Моя воля все еще при мне. Мои указания — закон для подданных, для чиновников и военных. И у меня есть знания и понимание, где прячутся наиболее узкие места, в чем слабость огромной Империи.

Как любой мало–мальски интересующийся историей человек, я не мог не задаваться вопросом: где проходит та узкая грань, скользнув за которую самодержавная Россия полетела под откос?

Считается, что именно Александр III лишил Империю последнего шанса. Отчасти верно, отчасти нет. Взять те же контрреформы. Забавное словечко придумали либералы. Их послушать, так все сделанное Царем-Освободителем было перевернуто с ног на голову.

А может все же правильнее говорить о корректировке либерального курса, который при всех его плюсах и привел к революционной ситуации в конце 1870-х, породив волну терроризма?

Человек, в теле которого я оказался, поднял на недосягаемую высоту международный престиж своей державы. Получил страну в момент, когда она сваливалась в жесткий экономический кризис, и вопреки всему обеспечил годы экономического процветания и стабильности. Сломал спину нигилистам-бомбистам, ввергавшим общество в состояние хаоса.

А его русификаторская политика, разве она не отвечала интересам титульной нации? Какой контраст с заявлениями будущих вождей революции, бесстыдно кричавшим «Нам плевать на Россию!»

Конечно, не все так благостно, чинно, благородно. Ошибок тоже наворотили изрядно. И народная медицина, пребывающая на пещерном уровне, и указ о «кухаркиных детях», и еврейские погромы, антисемитизм вкупе с жесткой политикой в отношении национальных окраин, и сглаживание социальных противоречий вместо лечения причин и, в первую очередь, в крестьянском вопросе. С ним-то вообще черти что творилось. Особенно если вспомнить голод, тиф и холеру 1891−1892-го. И еще союз с Францией. Вроде, не бесполезен, но почему страна, которой мы протянули руку помощи, дали возможность смелее смотреть в будущее, тут же накинула нам на шею финансовую удавку?

Ники… Цесаревич… Будущий император… Он же совершенно лишен темперамента государственного деятеля. Отличный семьянин, но его уровень — командир полка, не выше. Не такой нужен России император на переломе веков, когда приближается глобальный передел мира, а социальные конфликты вознесутся до небес.

А другого — нет. Что выросло, то выросло, фарш назад не прокрутить. Я попробую многое ему объяснить, постараюсь развеять подаренную отцом иллюзию могущества Российской империи. Вот только поможет ли…

«Бессмысленные мечтания», — с этого он начнет свое правление, так обзовет надежды либералов на перемены, от волнения поменяв слово «безумные».

Я позволил себе смешок, вспомнив, как вчера этой же фразой припечатал обер-прокурора Синода. Его же словами. Он — автор тронной речи Николая. В общем, получи, фашист, гранату!

Надежда есть, но нужны перемены. Как сделать их необратимыми? Чем подпереть их, чтобы люди, вроде Победоносцева, не переиграли все обратно? Как оградить Николая, чтобы им не вертели по своему усмотрению все кому не лень — от моих братьев до безграмотного старца Гришки из сибирской глубинки? Довертят же, сволочи-интриганы, до революции в разгар тяжелейшей войны, наподсказывают, манипуляторы, до Ипатьевского дома…

Сам не заметил, как задремал.

Я снова был в теле Николая. Прижимался спиной к холодной стене подвала. От запаха сырости кружилась голова. Рядом со мной, скучившись, стояли мои дочери. Ольга осторожно гладила по голове сонного Алексея, на лице Татьяны застыло выражение усталости и печали, Маша переплела объятья с Анастасией. Молча смотрела в пол сидевшая, как и сын, на стуле бледная Александра Фёдоровна, держа мою руку в своей.

Я понимал, что это последние минуты нашей жизни. Сердце билось бешено от отчаяния и безысходности. Все ранее предпринятые мной меры не имели эффекта. Мы работали ночами, разбирая доски пола, вынимая землю голыми руками, но солдаты обнаружили подкоп и жестоко избили лакея, который нам помогал. Затем была попытка подкупа охранника. Я отдал ему почти все драгоценности, которые мы тайно хранили. Он обещал помочь нам бежать, но вместо этого доложил Юровскому, и нас лишили последних вещей, лишь усилив охрану.

Меня захлестывал стыд за собственную беспомощность, за то, что, обладая знаниями о будущем, не смог ничего изменить. Было нестерпимо думать, что эта чудесная семья погибнет.

— Папа, ты плачешь? — тихо спросила красавица Анастасия.

— Нет, дорогая, — я сглотнул ком в горле и крепко прижал её к себе. — Просто устал немного.

Юровский что-то зачитывал по бумажке, но я не мог разобрать слов, слыша только гулкое биение собственного сердца.

«Что?» — переспросил я, когда он закончил.

В ответ прозвучали выстрелы, и тело пронзила невыносимая боль. Затем меня снова поглотила тьма.

… Я очнулся от своего громкого стона. Снова приснился этот пережитый «в будущем» кошмар.

Надо мной склонилась Мария Фёдоровна, глаза ее были полны ужаса:

— Сашенька, ты как? Ты разговаривал во сне, стонал, а потом так страшно кричал…

Она замялась, словно хотела еще что-то сказать, но стеснялась. Потом все-таки решилась:

— А еще ты несколько раз звал сыном какого-то Алексея, — ее голос дрожал.

Понятно, о чем она подумала — тревожилась по поводу неизвестных ей моих внебрачных детей. Но императрица напрасно волнуется. Какие бастарды? Александр был настолько верующим и чистым человеком, что одна мысль об адюльтере вызывала у него отвращение.

Я с трудом вдохнул, ничего не ответив супруге. Но мысль зацепилась за слово «сын». Я понял, что настоящий Николай ведь пока жив и он теперь мой сын. И, если получится, он и его семья никогда не окажутся в том страшном подвале.

— Минни, позови ко мне Николая, — попросил я тихо.

Цесаревич прибежал быстро.

Одет как с иголочки, легкая сутулость, аккуратно подстриженные усы и борода, мягкие добрые глаза. На лице выражение сильного расстройства — он искренне переживал за меня. Скромный молодой человек — это качество наследника одновременно и радовало императора, и вызывало опасение, что скромность перерастет в неуверенность.

— Как ваше самочувствие, papa, — с порога спросил он.

— Сядьте оба рядом, возьмите меня за руки, — попросил я жену и сына.

Николай придвинул стул для матери к креслу, на котором я полулежал, укрытый пледом. Сам уселся с противоположной стороны. Оба взяли меня за руки.

— Отец, — не дал мне начать Николай. — Я хотел поговорить о браке с Алекс. Ситуация с вами настолько тревожна, что, как это не ужасно звучит, следует ускорить свадебный обряд. Хотел просить вашего разрешения вызвать принцессу телеграммой в Ливадию. Благословение, я могу на него рассчитывать? Я уже написал в Дармштадт, чтобы моя драгоценная будущая супруга была готова в любой момент выехать в Россию.

Пальцы Марии Федоровны, лежащие поверх моей кисти, задрожали.

— Не смей хоронить отца раньше времени, — она часто задышала. — Кроме того, вступление на престол женатого царевича — это не закон, а всего лишь традиция. Какая подготовка к свадьбе, если я ночей не сплю в ожидании страшного? Все эти хлопоты, приемы… Сашенька их не выдержит в своем состоянии.

— Спокойней, Минни, — примиряющим тоном ответил. — Ники прав в том, что Империя должна получить надежду. Надежду на то, что у нее есть шанс получить будущего наследника престола. Царевичей рожают женщины, а не законы, — позволил себе легкую шутку.

— Так вы согласны, papa? — лицо Николая озарила счастливая улыбка.

Он был безнадежно влюблен в гессенскую принцессу Викторию Алису Елену Луизу Беатрису и не скрывал этого. Тем страшнее для него оказался мой приговор.

— Брака с Аликс не будет.

— Что???

Мария Федоровна ахнула. Николай выпустил мою руку и вскочил.

— Ты сегодня расторгнешь помолвку, — подтвердил я, стараясь не дронуть голосом. — Моего согласия на брак не будет.

Сын обручился с Алисой в Кобурге в апреле этого года. Она, лютеранка по рождению, согласилась принять православие, учила русский язык и с нетерпением ждала счастливой минуты. Я знал, что брак моего сына назовут 23-летним медовым месяцем. Но я также знал и то, чем все закончится.

По-человечески мне было безумно жаль молодого Николая, я понимал, какую бурю эмоций вызвали мои слова. А перед глазами стояли девочки — Оля, Таня, Настя, Маша, — выражение их лиц. Они до самого конца не смогли поверить в то, что случилось с ними в Екатеринбурге. Про Аликс и Алексея вообще молчу — ком в горле, как о них вспомню. 23 года счастья и год в ожидании роковой развязки — на каких весах это измерить? Да и не нужно. Николай не принадлежит себе, на нем величайший груз ответственности, судьбы миллионов. Так что только так, и никак иначе!

Красный, как рак, утратив свою утонченные манеры, Николай заломил руки:

— Почему? — он судорожно всхлипнул и повторил три раза, — Почему, почему, почему⁈

Мария Федоровна, стараясь сохранить хладнокровие, подалась вперед в ожидании ответа.

Я не заставлял себя долго ждать:

— Викторинское проклятье. Алиса — внучка Виктории. В ее крови прячется неизлечимая болезнь. Гемофилия. Нужно объяснять, что это такое?

Мария Федоровна снова ахнула. Николай сцепил зубы, бешено глядя на меня и явно не веря моим словам. Хотя тоже знал об этой страшной болезни и ее последствиях для любой династии.

К счастью, через минуту жена, кажется, даже обрадовалась и пришла мне на помощь. Ей тоже не нравился будущий брак сына.

— Леопольд, герцог Олбани. Умер, всего лишь повредив колено, — напоминала она о младшем сыне королевы Виктории. — Почему мы вовремя не вспомнили о его болезни? Боже, Викторию прозвали «бабушкой Европы»! Сколько монарших родов пострадало и еще пострадает? Ведь гемофилия передается по женской линии, не проявляя себя.

— Кто сказал, что Аликс заражена? — упорствовал Николай. — Елисавет, жена твоего, papa, брата…

— Она десять лет замужем за Сергеем, но детей нет, — напомнила очевидное Мария Федоровна.

— Если ты женишься на Аликс, то империя получит наследника престола, который не доживет до совершеннолетия, — припечатал я. — И тогда — всё! Конец!

— Да откуда тебе это известно⁈ Что у Аликс проблемы со здоровьем? — Николай с трудом сдерживал эмоции.

— Поверь, знаю. У монархов свои секреты. И свои источники информации.

— Но есть же Миша! Брат в любом случае станет цесаревичем, если я взойду на престол до рождения детей.

— Есть, — согласился я. — Но его не готовили к трону.

— Тебя тоже. Ты же не будешь этого отрицать?

— Ники! — Мария Федоровна не любила вспоминать эту историю, то, как над постелью умирающего старшего брата великому князю Александру Николаевичу были переданы ее рука и сердце.

Мне пришлось признать очевидное.

— Отрицать не буду. Да, я стал цесаревичем после смерти старшего брата Николая. Но не дай бог семье и всей державе снова пройти через подобное. Мир меняется на глазах, Ники, с каждым годом напряжение будет нарастать. Любой династический кризис может стать гибелью дома Романовых. Тебе придется уступить, и не нужно прятаться за плечами юного Михаила…

— Никогда! Я дождусь и…

Мне пришлось зайти с крапленой карты:

— Неужели ты откажешь отцу на смертном одре? Не исполнишь его последнюю волю?

Мария упала мне на грудь, склонившись со стула. Ее плечи затряслись в рыданиях. Я впервые вслух признал, что обречен, что вскоре она останется одна.

Николай тоже не выдержал и залился слезами.

Эта тягостная сцена могла длиться вечно. Но в конце концов сын, поборов слезы, топнул ногой и выбежал из комнаты.

— Дай ему время, — попросила супруга, промакивая слезы платком. — Он все поймет. Примет как неизбежное. Ники не тот мальчик, чтобы идти против тебя. Даже когда останется один… — она всхлипнула, сглотнула. — Даже когда взойдет на престол.

— Да, характер у него не мой, — согласился я с Минни и погладил ее по руке. — Кажется, ты не слишком опечалена расторжением помолвки?

Она улыбнулась сквозь слезы. В этот момент я осознал, какую тяжесть ей приходится сейчас нести на своих слабых плечах. В моем прошлом мире тяжелобольные уходят из жизни в больницах, в реанимациях, в окружении врачей и приборов, если скоропостижная смерть их не застала в домашней постели. Марии же придется пройти весь путь до конца. Рядом. Глядя, как каждый день из меня утекает жизнь.

— Держись, — подбодрил ее.

— Мы с тобой оба не хотели этого брака, — ответила она на заданный мною вопрос. — Лично я внутренне всегда ему противилась, мне не нравилась Алекс, ее характер, ее склонность к мистицизму. Ты снова подарил мне надежду, мой верный ангел.

— Возьмешь на себя Ники?

— Куда же я денусь?

— Протокольные вопросы?

— Виктория будет в бешенстве из-за любимой внучки, — злорадно улыбнулась Мария. — Поделом же ей! «Англичанка гадит» — так любят говорит в нашем обществе. Не в бровь, а в глаз. Задумала подкинуть нам порченного кукушонка.

Она задумалась, приходя в чувство.

— Если начнет бузить, то заявлю, что мы своим решением не создаем прецедента. Напомню, как расстроилась свадьба Людвига Баварского. Есть и другие примеры.

— Вали все на меня.

— Сергей будет обижен.

Да, с великим князем Сергеем Александровичем предстоит объяснение. Его жена — старшая сестра Алисы. Она очень хлопотала об этом браке. Знает ли она о «подарочке» от бабушки? Говорить ли об этом брату? Елизавета Федоровна несет в себе не одно викторианское проклятие, но и огромный запас добра. К милосердию великая княгиня придет через ужасные страдания. В будущем ее сделают святой. Но, быть может, мои действия сегодня существенно сдвинут жернова истории, перемалывающие судьбы? В том числе и Елизаветину. И миллионов! Они тоже заслуживают шанса.

— Дорогая! Больше никаких германских принцесс!

Мария Федоровна довольно рассмеялась — немцев она на дух не переносила.

— Я подумаю, что можно сделать. Какая жалость, что ты не можешь изменить закон о престолонаследовании в части статьи о браках.

— Не могу? Кто тебе это сказал?