Глава 4
И все-таки с изменением Акта о престолонаследии я несколько погорячился. Теоретически вопрос решаемый, но весьма не быстро. Такие документы, как пояснил мне министр императорского двора и уделов Илларион Иванович Воронцов-Дашков, с кондачка не проходят.
Потребно вылизать формулировки, чтоб комар носа не подточил, потом утверждение в Сенате. Таков порядок.
Даже в случае отмены дополнений к павловскому закону 1797 года о равнородных браках — именно на них я хотел покуситься, чтобы обеспечить Николаю бОльшую свободу выбора. Чем черт не шутит, думал я, а вдруг впервые за много столетий на престоле окажется русская красавица, а не венценосная «гастарбайтерша» из Европы.
Воронцов-Дашков, этакий классический барин, холеный, грузный, весь в орденах. Внешне был сама предупредительность, но в его тоне мне слышался оттенок снисходительности. Похоже, он меня уже списал со счетов.
Еще докладывали, что он зачастил с визитами к цесаревичу. Готовил себе новую поляну, подлец.
Моя злость также подпитывалась вскрывшимися фактами после короткого расследования, затеянного Черевиным по моему указанию, но в еще большей степени — моим послезнанием.
Прожженный интриган, прикидывающийся моим другом, этот негодяй Воронцов-Дашков был главным виновником Ходынки. Да-да, той самой трагедии на коронации сына, унесшей сотни жизней. Сколько было тех коронационных торжеств, и ни на одном не случилось никакой давки из-за раздачи подарков. А через полтора года случится, и все из-за него, из-за Воронцова-Дашкова.
Министр подвинет в сторону моего брата Сергея, московского генерал-губернатора, нагородит форменной ерунды с организацией процесса, но нисколько не пострадает, хотя по его вине погибнут сотни людей.
Это неумение будущего царя строго карать высокопоставленных виновных очень быстро приведет к тому, что Владимир Ульянов-Ленин назовет одним из признаков революционной ситуации — «верхи не могут». Но сейчас вопрос не в слабости Ники, а в этом небесталанном усаче с высоким лбом, полным лицом и надменным взором. Он меня фактически убил.
Разговор с врачами натолкнул меня на одну интересную мысль, требующую проверки. Почему, собственно, задался я вопросом, рядом с пораженным смертельным недугом Александром оказался один лишь Попов? Молодой, малокомпетентный, без внутреннего стержня… Что за странный выбор и что за вопиющая халатность?
Ладно Александр и его наплевательское отношение к собственному здоровью. Но ведь Мария Федоровна не могла не забеспокоиться и попытаться что-то сделать, призвать на помощь ведущих русских специалистов? По какой причине отсутствует мой, как выразился Захарьин, любимец Вельяминов?
Вчера я спросил об этом Минни, когда закончили тему с расторжением брака. И получил странный ответ.
— Илларион Иванович сказал мне, что Вельяминов занят, а посему приехать не может.
Занят? Что за бред? Чем таким важным может быть занят доктор, которого вызывают к самому царю? В этой запутанной истории требовалось разобраться.
У меня был под рукой начальник охраны императорской семьи, генерал-адъютант Черевин, личность весьма своеобразная. В этом человеке, очень близким к Александру Третьему и Марии Федоровне, удивительным образом сочетался первобытный дикарь и утонченный придворный, выпивоха и настоящий волкодав.
В будущем о нем сложат байку, что он прикрывал царя, любящего заложить за воротник. Так это или не так, проверить я не мог — не в том состоянии, чтобы за рюмку хвататься. Зато ясно осознавал, что Петр Александрович — та еще штучка. Пусть от него постоянно попахивало водочкой, но дело свое он знал хорошо.
Именно его люди взяли группу террористов, в которую входил Ульянов-старший. Да и вообще это Черевин, бессменный главный безопасник, стёр на время само понятие «бомбист» из новостной повестки России. Я не знал пока о всех его возможностях, но понимал, что ему по плечу провести быстрое расследование.
И не прогадал.
Все ответы — спасибо телеграфу — поступили очень быстро. И от них впору было хвататься за голову.
Николай Александрович Вельяминов сообщил, что не отказывался приехать, что Воронцов-Дашков неправильно истолковал его слова. На прямой вопрос о компетенции Попова он ответил без обиняков, и сейчас я положил перед министром двора полученную телеграмму:
«Больной Государь в сущности брошен тчк Никакого режима не установлено зпт врачебного руководства и плана лечения нет тчк Попов для меня и для России ничто тчк Я хирург зпт, но был бы терапевтом зпт не осмелился бы взять на себя одного ответственность тчк».
— Илларион Иванович, объяснитесь.
Воронцов-Дашков затряс усами, как таракан, замямлил какую-то ерунду: мол, с Вельяминовым вышла ошибка. Я должен поверить, ведь нас столько лет связывает личная дружба, он весь в слезах, душевно страдает, глядя на меня, и все в таком духе.
Как же мне хотелось иметь сейчас под рукой тяжелую государственную печать. Чтобы с размаха, от всей души засадить ею в этот чугунный лоб. Увы, нельзя выбиваться из образа, чтобы потом не пошли слухи, будто повредился в уме из-за болезни.
— Генерал, — сказал я ледяным тоном, — ваше преступное бездействие обрекло на смерть царствующую особу. Вместо того чтобы бить во все колокола, организовать своевременное профессиональное лечение, вы старались отвадить всех, кто мог помочь. Ваше поведение считаю изменой.
— Мое⁈ Того, кто организовал Священную дружину для защиты императорской фамилии? Того, кто денно и нощно работал на благо Вас и державы? — он вдруг застыл, его лицо исказила судорога. — Недоглядел, виноват…
— Интриган ты дешевый, — не выдержал я, позабыв о манерах. — Хотел, чтобы никого рядом со мной не было? Этим руководствовался? Ну так смотри на меня теперь. Красавец, да?
Я повернулся к Черевину:
— Петр Александрович, сделайте милость, выбросьте из кабинета этого типа. Уволен без выходного пособия! Чтобы, Лариосик, духу твоего в Ливадии не было уже сегодня!
— Это я запросто, — тут же откликнулся безопасник, нисколько не удивленный переменой в моем поведении. — Прикажете вздернуть, могу и повесить.
Воронцов-Дашков повалился на колени и пополз в обход письменного стола, за которым я сидел как за барьером. Черевин хохотнул, ухватился за воротник роскошного мундира и, уронив на пол бывшего министра, поволок его из кабинета. Тот вопил и причитал, тормозил каблуками об пол, мундир трещал, золотые пуговицы отлетали словно пули.
Все это безобразие завершилось быстро, так как кабинет у меня был маленьким, всего на два окна.
Как Воронцов ни упирался, Черевин управился с ним за несколько минут, а за дверями кликнул конвойцев. Вскоре крики смолкли.
Теперь, надеюсь, Ходынки не случится. Воронцов-Дашков настолько дискредитирован случившимся, что вряд ли у него получится снова пролезть во Двор. Лишь бы Николай не дал слабину.
Черевин вернулся, отряхиваясь.
— Вызвать барона Фредерикса? — спросил он.
— Нет, просто передайте ему, чтобы принимал бразды правления.
— Какие еще будут указания, Государь? В вашей программе на сегодня значится посещение татарской общины в Бахчисарае. Отменяем?
Мысль прокатиться по Южному берегу Крыма, полюбоваться его красотами показалась мне дельной. Не хотелось чувствовать себя пленником дворца. Заодно и успокоюсь. Новые заграничные пилюли, которые накануне мне вручил фон Лейден, принесли некоторое облегчение. Обезболивающее прекрасно работало. Так что поездку выдержу.
А еще мне хотелось поговорить с Черевиным тет-а-тет, чтобы ни одна душа не услыхала нашей беседы. Ведь у дворцовых стен всегда есть уши. А прогулка в карете даст отличную возможность их избежать.
Мне помогли подняться в открытую 4-х местную коляску, устланную мягкими подушками, — в так называемую крымскую «корзинку»- плетенку.
Когда мягкие колеса экипажа запрыгали по крупной гальке, которой была отсыпана подъездная дорога ко Дворцу, сразу понял, что серьезно переоценил свои возможности. От боли в пояснице и груди было тяжело даже просто сидеть, однако я не собирался отказываться от намеченной поездки. Бывали дни и похуже, потому просто стиснул зубы и терпел.
Выехали на севастопольское шоссе, стало полегче. Боль на время отступила.
Дорога до Бахчисарая через Байдарские ворота была извилистой. То поднималась вверх, то ныряла в долины с виноградниками и фруктовыми садами, потом снова вверх, через нагромождение скал и каменистые осыпи. Из «корзинки», если не смотреть на пропасти, открывались виды на древние крымские горы, покрытые густыми сосновым лесами и темными можжевеловыми рощами, на голубое море, спокойное и умиротворяющее.
Позади цокали копыта казачьего конвоя — даже здесь, на ЮБК, Черевин не расслаблялся.
Ближе к Симеизу мы проехали мимо группы молодежи, совершавшей конную прогулку. Юноши и девушки, пять человек. Они беззаботно смеялись. При виде казачьего эскорта замолчали, остановились, начали кланяться, выражая мне почтение.
Пройдет 23 года, и этим беззаботным людям, вступившим в зрелый возраст, станет не до веселья. Какая судьба их ждет? Подвалы ЧК? Эмиграция? Смерть от голода или тифа? Или понимание, что родину не выбирают?
— Петр Александрович, — обратился я к Черевину, сидевшему напротив, — расскажите мне о возможностях вашей службы. Вам по плечу решать сложные тайные задачи?
Узкое лицо генерала, украшенное пышными усами, прибавлявшими ему значительности, вытянулось еще больше — от удивления.
— Вы давно не интересовались, Ваше Величество, моим ведомством. С дня вашего воцарения мы проделали большой путь. Да, у меня в подчинении сейчас достаточно людей, чтобы остановить террористов на дальних подступах. Кроме того, есть секретная часть, куда стекается вся информация по революционерам, включая донесения от агентов за границей. Можно смело утверждать, что я держу руку на пульсе. Вы и ваша семья в полной безопасности.
Интересный момент. Я никогда раньше не задумывался, но факт есть факт: Черевин превратился в ключевую фигуру при Дворе и имеет в руках реальную власть. Не удивлюсь, если у него под рукой есть ликвидаторы-исполнители. Служба охраны, она такая — нравственной брезгливостью себя не обременяет. Александр в эти дебри не лез, но к Черевину относился очень тепло — не как к другу, но как к верному псу. И многое ему прощал.
— Вы себя, Петр Александрович, высоко цените?
Черевин задумался.
— Репутация у меня сомнительная, — честно признался он. — Но про таких, как я, говорят: «пьян да умен, все угодья в нем». Компас жизни моей всегда указывает на порядочность, преданность и правдивость. На том и стою.
— Честен, не корыстолюбив и никогда не искал личных выгод, не взирая на близость ко мне, — продолжил я личную характеристику этой выдающейся личности, всегда остававшейся в тени. — Спасибо за службу, генерал.
Петр Александрович накрыл ладонью усы, тряхнул головой.
— С момента покушения на меня зимой 81-го вы второй раз меня хвалите.
— Я умираю, Петр, — решился я на признание.
Черевин мои слова воспринял спокойно.
— Я знаю. Воронцов, конечно, виноват, но и вы во многом ему поспособствовали.
— А почему не пытались меня переубедить?
— А смысл? Будто я вас не знаю. Да вам сапоги новые подай, так вы их в окно выбросите. Про докторов говорить нечего, вы их вечно шпыняли за «бабское» дело. Можно подумать, болеют только женщины и дети, — Черевин говорил с досадой.
— Сможете сына защитить, как меня?
— Боюсь, я и сам долго не протяну.
— И кому передадите свое хозяйство?
— Нету у меня такого человека. Я бы всю дворцовую охрану переподчинил Министерству двора. Фредерикс толковый. Только усы у него безобразные.
— Значит, секретная часть пропадет?
— Ширинкину передам.
Полковник с этой смешной фамилией тянул всю организационную работу по обеспечению охраны царских резиденций. Продвигать его выше нельзя, на него слишком много завязано в Петербурге и его окрестностях. Даже здесь, в Ливадии, он сейчас ехал за нами вместе с Поповым, лично охранял.
Это соображение повлекло за собой следующее. Нужно подготовить почву для воцарения Ники в правильных условиях и с максимально удачным окружением. А для этого надо успеть по-иному расставить фигуры на политической доске. Только вот где взять толковых? Кадровое безлюдье — этот бич Российской империи и одновременно ее порождение, лишало меня инициативы. Сословные препоны, будь они неладны. Высший класс предлагал излишне много бездарей, или жестких карьеристов и мздоимцев. А то и тех и других в одном флаконе.
— Что думаете насчет Дурново?
— Глуп во весь рост.
Я рассмеялся — до чего едкая, но точная характеристика.
— То есть ни на кого нельзя положиться? Вы, Петр Александрович, уйдете — и «охранка» не справится с вызовами времени. А революция снова поднимет голову, так получается?
— Плеве, пока работал в МВД, всю работу тянул вместо Дурново.
— То есть, Плеве неплох?
— Человек без убеждений, — пожал плечами Черняев. — Но головастый, рвется наверх. Почему вы спросили, Ваше Величество, о тайных операциях?
Коляску качнуло. Я охнул, так в бок кольнуло. Но нашел в себе силы продолжить занимательный разговор.
— Россия, что бы мы себе ни воображали, превратилась в сжатую пружину, готовую вот-вот распрямиться. За годы моего правления мы бесспорно добились успехов в борьбе со всякого рода террористами и революционерами. Но я хочу вам напомнить народную поговорку «в тихом омуте черти водятся». Эти черти уже народились, учатся в гимназиях и очень скоро придет их час.
— На что вы изволите намекать, Ваше Величество? — в глазах Черняева промелькнула тень тревоги, но голос остался спокойным и профессиональным.
— Я абсолютно уверенно заявляю, что террористическая угроза не миновала. Бунтовщики пока затаились, копят силы, перенимают зарубежный опыт. Еще несколько лет их не будет слышно, но потом… Массовые репрессии и аресты не избавили нас полностью от террористов, а лишь научили этих крыс лучше прятаться. Вот о чем я вам толкую. Нужны не грубая сила, а хитрость и недюжий ум. «Охранке» пора использовать новые методы в работе. Она должна контролировать движение изнутри. Нужно знать планы заговорщиков и уметь предотвращать их акции еще до того, как они произойдут.
— Мы так и действовали в 80-х, когда ломали хребет народовольцам. Судейкин, вот кто был богом сыскной работы. Какая потеря! Погиб на боевом посту, ранен собственным агентом, оказавшимся двойным. Потом его безжалостно добили ломами…
— Петр Александрович, запомните имя. Сергей Васильевич Зубатов. Постарайтесь оказать протекцию этому молодому человеку, познакомьте его с государем. Ники вам очень доверяет, вырос на ваших глазах.
— Наслышан. Москвич. Очень перспективный.
— Не то слово. У него интересные взгляды и не менее интересные методы. Одно он упустил из виду.
— Физическое устранение? — генерал подобрался.
— Метод, безусловно, эффективный, — согласился я. — Иной раз без него никак. Соплежуйство с некоторыми персонами не проходит.
Черевин воодушевился и хотел развить эту мысль, но я его притормозил:
— Однако вы представляете собой законную власть. И упаси вас господи от таких действий, как превентивное насилие над неблагонадежными гражданами, если не брать в расчет особо упертых. Нет, надо действовать иначе. Я указал вам на проблему — наказание казнью, заключением или ссылкой за агитацию в пользу рабочего движения лишь делает нашего противника сильнее. Мы сами куем образ сильных лидеров движений. А надо поступать иначе — создавать ситуации, компрометирующие этих лидеров. Высмеивающие их, бросающие тень на их репутацию и личность в целом. Никто не пойдет на баррикады вслед за опозоренным клоуном. Понимаете, о чем я?
Я заметил, что Черевин хищно заулыбался и закивал — моя идея ему явно понравилась.
— Для компромата подбирайте максимально понятные и простые жизненные темы. Не надо мудрствовать, народ любит простоту. Обвините их, к примеру, в работе на иностранную разведку — через широкую кампанию в прессе. И, кстати, попадете пальцем в самую точку. Глупо ждать от наших противников, что они не воспользуются нашими трудностями. Заодно откройте и иные источники финансирования, внутренние. Покажите обществу подлинное лицо тех, кто качает лодку, кому плевать на общественную безопасность. Тех, кто ради доступа к государственной кормушке готов жертвовать человеческими жизнями. Я о наших либералах, если вы не поняли. Вот и расскажите о них народу — прямо, честно, откровенно. Не опасаясь взрыва «общественного» негодования. Пусть народ знает своих «героев».
Генерала явно проняла такая речь. Он неверяще помотал головой, но привычка подчиняться взяла свое. Царь сказал!
— Вот о какой тайной работе вы говорили. Только кто этим займется? Боюсь, для такой работы, как вы, государь, предложили, нужны люди совершенно другого уровня подготовки… Не держиморды с крепкими кулаками, а умные, образованные люди, владеющие словом, умеющие писать зажигательные речи. При этом на таком языке, который будет понятен широким рабочим массам…
— Это еще не все. Подкуп. Многие из революционеров видят в работе на подполье источник обогащения. Таким проще заплатить. В итоге, выйдет намного дешевле, чем разгребать последствия их безумств.
— Так поступает Витте с людьми, которые могут его скомпрометировать, — Черевин нехорошо усмехнулся.
— Правда? Сергею Юльевичу есть чего опасаться? Вот вам еще одно направление, которое мы все время упускаем. Коррупция — эта язва, разъедающая тело государства, дающая пищу для революционной агитации. Нужна специальная служба, которая должна без оглядки на чины и титулы действовать решительно и смело. Такая служба, чтобы ее боялись до икоты все мундиры, расшитые золотом.
— Несколько показательных процессов — и все сразу подожмут лапки! — Черевин чуть не хлопнул в ладоши от восторга. — Но хватит ли силы воли у Николая Александровича?
— А вы не хотите помочь, Петр Александрович? Кто, как не вы, известный своей неподкупностью?
— Мне проще с революционерами биться, чем с придворной камарильей. Но если таково будет ваше указание…
— Браво, генерал! Вы поняли меня совершенно правильно! — похвалил я Петра Александровича, ощущая, как вымотал меня разговор. — Об одном прошу: не злоупотребляйте тайными доносами. Сделайте ставку на честных людей, а не на предателей и осведомителей, которые торгуют сведениями. Опираться нужно на истинных патриотов, а не тех, кто готов продать кого угодно, лишь бы больше заплатили. Донесите эти идеи до тех, кто возглавит МВД. Как мое завещание, как мою последнюю волю. Боюсь, сделать это самому мне уже не суждено.
Оставшуюся дорогу мы молчали. Я полулежал на подушках и терпел приступы, которые, как морские волны, то накатывали, то снова отступали. Каждая кочка, каждая неровность дороги заставляла моё больное тело содрогаться от мучительной боли. Сначала я старался терпеть, молча глядя в окно и пытаясь отвлечь себя видом бескрайней цепи холмов. Но вскоре боль усилилась настолько, что скрывать её стало невозможно.
Она буквально скручивала меня, отзываясь холодным потом на лбу и резкими спазмами в животе. Я тяжело дышал, хватаясь за бархатную обивку, и, наконец, собрав последние силы, громко приказал:
— Остановите экипаж! Немедленно!
Кучер резко натянул поводья, лошади фыркнули и встали как вкопанные, подняв пыль.
Генерал-адъютант Черевин вскочил с противоположного сиденья и тревожно наклонился ко мне.
— От тряски боль усиливается… — пояснил я. — Пусть коляска пока постоит. Дайте мне… немного отдохнуть.
Повеял свежий ветер с запахом степных трав, ненадолго облегчив мучения. Черевин быстро отдал приказы охране, выставив караулы по периметру дороги и приказав привезти лекаря из второго экипажа.
Чем он поможет? С обезболивающим частить нельзя, так предупредил Лейден. Я сидел, согнувшись от боли, держась за бок, и чувствовал, как всё вокруг постепенно теряет ясность.
Неподалеку от места нашей остановки располагалось маленькое караимское поселение с десятком аккуратных домиков, окружённых фруктовыми садами и табачными полями. Местные жители, привлечённые неожиданным появлением царского кортежа, робко приблизились к дороге, молчаливо наблюдая за происходящим. Среди них выделялась старая, сгорбленная женщина с седыми, спутанными волосами, выбивающимися из-под темно-синей шапочки-феса с вышитыми жемчугом звёздами и лунницей. В остальном ее наряд был прост — длинное пестрое платье, темный платок, накинутый на плечи, босые ноги.
— Пропустите меня к государю! — неожиданно закричала она высоким, звонким голосом, напоминающим мне вопли юродивых на паперти. — Я знаю, как ему помочь!
Двое казаков-конвойцев тут же преградили ей дорогу, грубо отталкивая назад. Генерал Черевин обернулся в сторону шума и нахмурился:
— Кто это кричит там? Отгоните её подальше, государю нужна тишина!
Но бабка, ничуть не испугавшись, упрямо пыталась пройти мимо стражи, выкрикивая с отчаянием и настойчивостью:
— Я не просто так прошу! Я могу помочь ему! Его боль исцелят не лекарства, а молитва! Пусть меня к нему допустят, он сам увидит!
Терять мне было нечего. Хочет юродивая попробовать облегчить мои страдания заговорами — ну что ж, пусть попробует. Прорвавшись сквозь пелену боли и тумана в голове, я громко и властно произнес:
— Пустите её сюда! Немедленно.
Охранники замерли, оглянулись на генерала, который, помедлив, жестом приказал освободить проход. Бабка поспешно, почти бегом, подошла к коляске и осторожно посмотрела на меня.
Её лицо было морщинистым, темно-коричневым, как сухофрукт. А зрачки почти чёрными. Старуха смело протянула руку, положила свою ладонь поверх моей. Крепко сжала её тонкими пальцами, сухими и горячими.
— Не бойся, батюшка-царь, — тихо проговорила она, смотря мне прямо в глаза и едва шевеля губами. — Я знаю твою боль и знаю, как её унять.
Я только кивнул, не в силах говорить, но ощущая, как тепло её руки действительно успокаивает и облегчает страдание. Бабка стала что-то шептать, сначала тихо и почти неразборчиво, потом громче.
Вероятно, это были какие-то древние ветхозаветные заговоры. Будь на моем месте настоящий православный государь, он наверняка бы отдернул руку и велел прогнать старуху. Но я не был настолько набожным, как настоящий Александр, и потому спокойнее относился к такого рода «экспериментам». Впрочем, цари всегда благоволили караимам, их не считали «жидами», несмотря на религию, на них не распространялись ни черта оседлости, ни прочие ограничения.
Её слова звучали монотонно, гипнотизируя меня, успокаивая, снимая напряжение. Словно тёплая волна окутывала тело и уносила с собой мучения.
Вдруг старуха резко замолчала, нахмурилась, пристально вглядываясь в мое лицо. Черные глаза её расширились от удивления.
— Что ты видишь? — спросил я тихо, уловив страх в её взгляде.