Глава 5

— Я не вижу души твоей, государь… — прошептала она едва слышно. — Я не вижу хозяина в доме твоём. Пуст он теперь, только гость в нём остановился ненадолго. Словно хозяин ушёл, а путник случайный заглянул на ночлег к очагу. Не вижу твоей души…

Охранники и врачи переглянулись в тревоге и смущении.

Генерал Черевин сделал шаг вперед, явно намереваясь увести старуху прочь, но я остановил его жестом руки.

— Что это значит? Говори яснее, — немало удивившись ее словам, вместе с тем я понял, что старуха, возможно, единственная ниточка между моей нынешней жизнью и предыдущими. Как точно она сказала про случайного путника…

Караимка покачала головой, глядя мне в глаза с тихой жалостью и странной, словно бы древней мудростью.

— Значит, что тело твоё здесь, государь, но душа давно уже в другом месте. Не ты живёшь в этом теле, а временный гость. Ты сам это знаешь, только молчишь. Но гостю недолго остаётся, гость скоро уйдёт, дом снова будет пуст…

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как слова её пронзают насквозь, будто раскрывая мою тайну. А боль, между тем, ушла окончательно, сменившись странной легкостью и пустотой.

— Спасибо тебе, — проговорил я тихо, искренне и с необычной для меня покорностью. — Скажи, чем заслужил твою помощь?

— Не тебе хотела помочь, а хозяину, которого уже нет. Русские императоры всегды были добры к нам, приезжали в наш дом, в Чуфут-кале, в Евпаторию. Я видела многих — Александра Освободителя и не только… Мы еще не раз с тобой встретимся, путник, если и дальше пойдешь своей странной дорогой. Так говорят звезды, — она ткнула скрюченным пальцем в украшения на своем фесе.

Бабка отпустила мою руку и прошептала напоследок:

— Будь осторожен, путник. Не задерживайся надолго в чужом доме. Уходи, когда придёт твой срок. Иначе дом этот станет твоей могилой.

С этими словами она повернулась и, шаркая, пошла обратно к жителям посёлка, которые смотрели на неё с благоговением и страхом.

Вот так дела… Я даже не нашелся, что сказать — старуха читала меня как открытую книгу.

Я украдкой покосился на Черевина. Тот старательно изображал истукана, делал вид, что ничего не слышит.

Впрочем, пустое, не о чем волноваться. Нормальный человек никогда не воспримет всерьез слова юродивой. В худшем случае посмеется, поделившись со знакомыми, как забавным анекдотом.

Я же сидел в коляске, ошеломленный и растерянный, еще минут пять. Бабка открыла то, чего не мог знать никто, кроме меня самого.

— Продолжаем путь, — наконец приказал я, стараясь скрыть своё смятение, и после недолгого колебания решил: — Возвращаемся в Ливадию.

Черевин отдал необходимые приказания. Уселся на свое место. Внимательно вгляделся в мое лицо.

— Неужели и вправду помогла? Стало лучше?

— Представьте себе, да!

— Бывает же… — недоверчиво покачал он головой и замолчал, не зная, что еще сказать.

Лейб-кучер ловко развернул «корзинку» на узкой дороге, а потом щелкнул бичом, чтобы лошади ускорили бег. Парная упряжка «на отлет», пристяжная слева от коренника — на узких горных дорогах Крыма на тройке не поскачешь.

Я покопался в памяти Александра и не нашел ответа на весьма животрепещущий вопрос, навеянный диалогом со старой караимкой. Если мне суждено оказаться в теле Освободителя за месяц до его убийства, было бы неплохо прояснить ряд моментов. И отвлечь Черевина от случившегося на дороге.

— Петр Александрович, запамятовал, говорили ли мы с вами об этом…

— О чем, Ваше Величество?

— О смерти моего отца. Вернее, о том, можно ли было предупредить покушение. Вы же тогда руководили полицией.

Черевин подобрался.

— Нет, департамент возглавлял барон Велио, а я был товарищем министра внутренних дел Лорис-Меликова. Он старательно оттирал меня от дел, добиваясь слияния полиции и жандармского корпуса. Объединение, безусловно, было нужно, но очень топорно его проводили.

На мой взгляд, Черевин лукавил, не говорил всей правды. Он почувствовал мое разочарование и тут же высказался со свойственной ему прямотой:

— Что я мог? Ваш батюшка, Его Императорское Величество, Александр Николаевич, заявил мне без обиняков: «дайте мне жить!» Не желал он стеснять себя охраной, хоть ты тресни. Еще братья ваши и другая родня все время твердили: «не дело Помазаннику божьем от русского народа стеной отгораживаться». Ну и получили бомбы!

— Не они получили, а отец, под ноги, — поправил я генерала. — Одного не пойму. Почему террористов не взяли до того, как случилось страшное? Ведь потом их в считанные дни похватали.

— Забыли вы, Ваше Величество, как все было. Да, исполнителей арестовали быстро, потому что один раскололся. А других? Ведь три года, не меньше, ушло, чтобы искоренить народовольческую заразу. Непросто нам пришлось тогда. Вон, Судейкин погиб и другие. Только по официальным данным 30 тысяч политически неблагонадежных, а по неофициальным — раза в три больше. Пока всех просеяли, пока то да сё…

— И все же, что с охраной? Вы же смогли быстро поставить ее на твердую почву.

— Смог. Потому что встретил с вашей стороны полное доверие. А при августейшем батюшке вашем все было иначе. Даже взрыв Халтурина в самом Зимнем не помог. Да, после него многое пытались поменять. Не помните Федорова? Того, кто шороху в деле личной охраны навел? Умным был жандармский полковник, дело свое знал. Но провинциал, не пришелся ко Двору, выгнали. Именно его идеи Ширинкин развивал, да и я кое-чем дополнил. И ни одного прокола! Если не считать крушения поезда. Да вы сами знаете, моей вины в том не было. Так и сказал следственной комиссии, и она приняла мою точку зрения.

Сердце кольнула игла воспоминания. Настоящий Александр тогда, в 88-м, в Борках, здорово трухнул. Вагоны, разбросанные по высокому железнодорожному откосу, трупы, разорванная, как картонка, тяжелая крыша салон-вагона, громкие стоны тяжело раненных пассажиров, крики Оли: «Мама, я жива!» и жены: «Миша, где Миша⁈». Его из-под обломков откопал собственноручно, при помощи солдат, не надеясь на чудо. Но чудо случилось! Все остались живы.

— Хороши генерал-фельдмаршальские виноградники! — желая меня отвлечь от тяжких мыслей, сменил тему Черевин и теперь указал на виднеющееся живописное поместье на окраине Симеиза.

«Это он про Милютина, — подсказала мне память Александра. — Мы виделись с ним в Ялте, 21-го числа, когда я прибыл из Севастополя».

— А давайте-ка завернем к графу в гости? — неожиданно для Черевина предложил я. Спасибо просветлению в мозгах и избавлению от боли — у меня появился один план.

Бывший военный министр и самый заслуженный генерал русской армии Дмитрией Алексеевич Милютин вот уже 13 лет как пребывал в отставке, практически безвылазно проживая в Крыму.

Являясь одной из ключевых фигур в правительстве Александра II, он подал в отставку сам, в знак протеста против увольнения Лорис-Меликова.

1881-й был непростым годом: убийство императора, «новая метла» в лице Александра Александровича, безоговорочно взявшего сторону консерваторов с Победоносцевым во главе, казнь народовольцев-первомартовцев, включая первую в истории России повешенную женщину, курс на корректировку либеральных реформ…

Милютин, как и Лорис-Меликов, и великий князь Константин Николаевич, демонстративно удалился от дел. Это была не оппозиция, но осознанный выбор. Впрочем, ничто не мешало сильным мира сего иногда просить советов у экс-министра. Но мне было нужно от него иное.

Энергичный, веселый, с быстрыми движениями, со светлым, ясным взором, Дмитрий Алексеевич казался лет на десять моложе действительного своего возраста.

— Как вам это удается? Вам ведь почти 80! — выбираясь из «корзинки», сделал я хозяину комплимент.

— Живительный воздух Крыма и ежедневные пешие прогулки, — хмыкнул Милютин. — Польщен визитом, государь.

Похоже, мой внешний вид ему не понравился. В необыкновенно добрых глазах Милютина мелькнула тревога. Он не знал, как себя вести.

— Вот солнечные часы, сделал сам… Теперь не нужно топать в Алупку, чтобы выставить свои, — разливался граф соловьем. — Бордосские лозы хотите посмотреть? Нет? Ну так и думал. Может, спустимся в винный подвал? Мне есть чем похвалиться. В Петербург отправляю свои вина. Кое-кто хвалит…

— Хватит кресла на свежем воздухе и яблока, — притормозил я его энтузиазм. — А вот генерал Черевин точно не откажется срочно восстановить уровень дистиллятов в крови.

Генерал-фельдмаршал понятливо усмехнулся и тотчас препоручил Петра Александровича заботам графини. Черевин нисколько не сопротивлялся, а посмотрел на меня с благодарностью.

Милютин усадил меня на террасе, ниже которой цвели желтые розы, а вдали виднелось живописное черноморское побережье.

Из-за угла жилого строения торчали любопытные головы разной степени лохматости. За ними приглядывали невозмутимые конвойцы с лихо сдвинутыми набок папахами.

На столе красовалось блюдо с небольшими розовыми яблоками с заостренным концом.

— Сорт «Кандиль синап», местный деликатес. За него на Парижской выставке 1891-го года была получена золотая медаль, — похвастался граф, не зная, в какую сторону направить беседу.

— Прекрасный у вас дом, Дмитрий Алексеевич. Небольшое имение, виноградные плантации, приносившие скромный доход — что еще надо для того, чтобы достойно дожить свой век?

Милютин уловил в моих словах иронию и сердито вздернул брови.

— Не устали от бездействия, Дмитрий Алексеевич? — продолжил я гнуть свою линию.

— Охотно забыл все, оставленное в Петербурге, — парировал граф. — Уединенная семейная жизнь, которую теперь я веду, совершенно соответствует моим вкусам и наклонностям. Здесь, в уютном пристанище, я, наконец, дышу свободно, наслаждаюсь полной независимостью, принадлежу самому себе.

Примерно такого ответа я и ждал. Крепкий орешек этот Милютин. И наверняка затаивший обиду.

— Пока вы, граф, почиваете на лаврах былых побед, мир меняется. Впереди нас ждут страшные времена, борьба за передел колониальных владений. И, боюсь, отсидеться в стороне мы не сможем. Готова ли наша армия к серьезным испытаниям? Какой вы ее находите?

Милютин не стал крутить хвостом и ссылаться на затворничество. Мой военный министр Ванновский находился с ним в переписке, навещал его в имении, да и многие военные считали обязательным почтить графа своим визитом, когда оказывались в Крыму. Так что он должен быть в курсе, что твориться в армии.

Генерал-фельдмаршал внимательно на меня взглянул, тряхнул седыми бакенбардами — он явно испытывал неловкость от того, что был вынужден принимать меня в пиджаке, а не в полной форме. Проницательный и умный, сообразил, что мною движет не праздный интерес. Что в моем состоянии, когда мировые газеты превратили мою болезнь в фактор мировой политики, речь идет ни больше ни меньше как о подведении итогов.

— Ванновский сделал немало. Лишенный моей деликатности, он безусловно навел больший порядок. И мамоне не поклонился, что отрадно. Коррупции в армии стало меньше на порядок, а офицерам — финансово легче. Однако служить с ним, по отзывам, тяжело…

— Меня интересует другое, — нажал я, не имея времени на пустые разговоры. — Отвечает ли наша армия современным вызовам?

Милютин задумался.

— Боюсь, не совсем. Ванновский, кстати, того же мнения. Он обсуждал со мной изменения тактических доктрин. Драгомировский учебник — это же курам на смех. Пуль ему, видите ли, жалко, штык всему голова. Между тем, если верить сообщениям британской прессы, англичане уже обзавелись пулеметами Хайрема Максима и вот-вот покажут миру, вернее африканцам, где раки зимуют. А отношение Драгомирова к солдату? «Святая скотина» — повернулся же язык такое выдать!

— Полагаю, вы с министром не пришли к какому-то общему знаменателю, — скорее утверждая, чем спрашивая, сказал я.

— Совершенно верно, Ваше Величество.

— Все от того, что вы не можете зримо представить, какие изменения принесет научный прогресс.

— Ну мы же не Жюли Верны, чтобы фантастические романы сочинять.

— Насчет француза не все так просто. В его книгах одни пророчества, и кое-что из них способно сбыться. Например, подводные лодки как гроза морей и вражеских эскадр.

Милютин отозвался на мою реплику сконфуженной гримасой. Он не мог сообразить, в каком направлении я желал бы продолжить беседу.

— Если вы, Ваше Величество, ждете от меня вспышки озарения, то боюсь, разочарую, — попытался он прощупать почву.

— А как вы оцениваете потенциал наших ученых, Дмитрий Алексеевич? Могут они помочь вооруженным силам Российской империи?

— Потенциал высокий, но… Как много мы, русские, кричим о русской самобытности, сметке и великих творческих силах, а между тем на деле ни в одном народе нет такой беззаботности относительно достижений отечественной науки.

— Называйте вещи своими именами, Дмитрий Алексеевич. Преступная халатность — вот что я вижу от наших ученых и, особенно, от их заказчиков в погонах. Между тем, многие плоды прогресса имеют важное значение для армии или могут оказаться продуктом двойного назначения. Те, кто сообразительнее, такие вещи секретят, а те, кто жаден — патентуют.

— И что вы предлагаете, Ваше Величество? Армия чужда импровизации, ей по сердцу трафаретные решения. Ретроградство…

— Что предлагаю? Нечто необычное. Хочу создать особый фонд из личных средств, денег на него не пожалею. Общество военно-технического прогресса моего имени. Выделю здание — здесь, в Крыму. Дачный поселок для ученых. И полигоны для проведения сложных испытаний. Место нахожу крайне удобным, моряки-севастопольцы будут заинтересованы в результатах не меньше сухопутных «крабов».

Милютин скептически хмыкнул и протянул мне блюдце с яблочными дольками. Пока я вещал, он ловко очистил и порезал наливное яблочко из своего сада. Я попробовал и внутренне скривился — на вкус как картон. Не потому, что на самом деле плохое, а потому, что мой нефрит делал свое черное дело.

— Деньги, помещения — это прекрасно, Ваше Величество. Но какова программа исследований? Кто обуздает непомерные научные амбиции ученых? И кто добьется, чтобы армия и флот обратили внимания на открытия, если таковые свершатся? — разъяснил Милютин природу своего скепсиса.

— Вы, Дмитрий Алексеевич!

— Я⁈

— Именно вы. В вас вижу ту фигуру, которая не позволит превратить мой Фонд в образчик маниловщины.

Новая яблочная долька отправилась в рот. Я давал Милютину паузу осознать услышанное.

— Неожиданно, — честно признался он. — До меня дошли слухи о странном совещании в Ливадии, о неких новых веяниях, о грядущем падении Победоносцева. Теперь это ваше предложение… Голова кругом.

Быстро же в Крыму распространяются новости. ЮБК — большая деревня. День-два, и по гудящим от напряжения телеграфным проводам слухи, раздутые до вселенских масштабов, понесутся во внутреннюю Россию, в Петербург. Стоит ожидать наплыва посетителей. И первыми примчатся мои братья. Будут варварски тратить мои бесценные часы, уговаривая, стращая, предостерегая. Что ж, я готов.

— Если вы еще не поняли, Дмитрий Алексеевич, открою вам секрет: я умираю. Не пройдет и месяца, и у России появится новый самодержец. Так что давайте не терять времени даром. Послушайте, что я вам расскажу.

И я, не давая ему опомниться, вывалил на ошеломленного генерал-фельдмаршала в отставке знания о будущем характере войны. О роли пулеметов и колючей проволоки, об окопном противостоянии, о бронепоездах и бронемобилях, о газовых атаках и воздушных боях, о роли связи и железных дорог. И о снарядном голоде, о неготовности тылового обеспечения к столь масштабным боевым действиям, о высоких санитарных потерях из-за отсталости современной медицины.

Он слушал меня, не сумев сохранить маску бесстрастного собеседника. Челюсть у него не падала, но выпученные от удивления глаза были готовы вывалиться из орбит. Чтобы занять руки, не выдать их дрожи, он машинально цапал яблочные дольки и клал обратно на блюдце, соображая, что бестактно жевать, когда с ним говорит император.

Я закончил рассказ. Перевел дух. Взглядом показал, что готов к вопросам.

— Звучит слишком фантастично. Откуда это всё? — Милютин лихорадочно вытирал салфеткой пальцы.

— Это все, что вас интересует? То, что я рассказал, не более чем аналитика. Прогнозы на основе данных разведки, — кое-как выкрутился я.

— Интересно было бы пообщаться с офицерами, обладающими таким горизонтом предвидения. Главный штаб? Обручев? Это в каком же управлении собрались такие таланты?

— Нет, — отрезал я. — Источник я вам не раскрою. Дмитрий Алексеевич, вы бы записали по пунктам, о чем вам поведал. Вам же потом по направлениям нужно будет программы исследований создавать.

Генерал впервые изменил себе, закряхтев совершенно по-стариковски.

Я так припер его к стенке, что лишил пространства для маневра.

Его любопытство, профессионализм и любовь к родине — все вязало его по рукам, побуждало вылезти из уютного гнездышка.

Кто как ни он мог понять — Россия не готова к войне, на которой все будет решать техника. И если вовремя не включиться в гонку вооружений, от Империи могут остаться рожки да ножки.

Он вытащил из внутреннего кармана плотный блокнот и, стесняясь, пояснил:

— Дневник, веду ежедневно, потому всегда под рукой. Что вы хотели, чтобы я записал?

— Давайте по пунктам. Номер первый — Менделеев. Взять в оборот, чтобы довел до ума свой бездымный порох, и обязательно запатентовать его открытие. Незачем потом иностранцам деньги платить. Ему же потом поручить разработку новых типов взрывчатки для снарядов и все химическое направление в целом. Боевые газы. От них никуда не деться, как это не страшно звучит. Нужно заранее придумать и как от них защищаться. Маска на лицо с угольным или иным фильтром. Речь пойдет о спасении тысяч жизней!

Милютин удивился, но от вопросов воздержался и заскрипел карандашом по бумаге.

— Далее Попов, электротехник. Он, кажется, связан с флотом в Петербурге. Его обязательно надо выдернуть из-под крыла моряков и поставить задачу в кратчайшие сроки создать искровой передатчик, способный с помощью азбуки Морзе передавать сообщения на большие расстояния. И сразу патентовать! Немедленно. Даже сырой прототип.

— Вы же говорили о секретности, Ваше Величество.

— Не тот случай. Искровой передатчик нужен не только военным. Он понадобиться и коммерческим судам. Это будет революция в области связи, и мы можем ее возглавить.

При слове «революция» у Милютина поползли на лоб брови, но он сдержался. Перед ним сидел абсолютно новый император, глаголивший абсолютно новые идеи и мысли, и это было странно и завораживающе. Экс-министр с трудом сдерживался, чтобы не засыпать меня дополнительными вопросами, но он видел, с каким трудом дается мне беседа, что сейчас нужно слушать, а не дискутировать.

Я о многом еще рассказал.

О моторостроении, о важности создания завода для производства двигателей внутреннего сгорания.

О тех, на кого стоит опереться — о Яковлеве, работавшим с Менделеевым, Огнеславе Костовиче и молодом инженере Борисе Луцком, которого переманили немцы. О Жуковском, который мог при должной поддержке совершить прорыв в будущем авиастроении.

О том, что нужно срочно покупать лицензию у Хайрема Максима и разворачивать отечественное производство пулеметов. И следить за новейшими разработками в этой сфере, по возможности создать или перекупить за границей легкий пулемет, когда он появится и вооружить им кавалерию.

Подтолкнуть принятие в армии «трехдюймовки». Создать военно-полевую телефонную связь…

— Это немыслимо! — не выдержал Милютин. — Моего авторитета не хватит, чтобы свернуть такую гору. Новый устав, новые производства, отсталость нашей промышленности, патентное право, закупки за границей…

— Почетным председателем моего Фонда и главным вашим толкачом вижу великого князя Михаила Николаевича. Генерал-фельдцейхмейстер и председатель Государственного совета — кто посмеет с ним спорить? А чтобы скрепить ваш союз и влить свежую струю в общество старичков, — я по-доброму хохотнул, — включим в состав директоров фонда его сына Сандро, великого князя Александра Михайловича. Он не только мой свежеиспеченный зять, но и очень толковый морской офицер, несмотря на свою молодость.

Милютин растерянно отложил блокнот.

— Ваше Величество, я еще не дал своего согласия…

— Куда вы денетесь? — слова давались мне уже с трудом. — Дмитрий Алексеевич, вы уже мой с потрохами. Нельзя отказываться. Не за себя прошу, за Россию. Короче, встречайтесь с Сандро, срочно готовьте Устав нового Общества. Когда прибудет дядя Михаил, попрошу его к вам подключиться. Время не ждет! — я наклонился над столом. — Ну что, по рукам?

Мой собеседник сдался под моим напором:

— По рукам!

— Тогда не буду больше задерживаться.

— Я провожу.

Мы встали и двинулись к коляскам. Молчали. Не знаю, о чем думал Милютин, но я был доволен. Что выйдет из моей задумки, известно одному Богу, но что-то и выйдет. Все, что мог, сделал. Кто может лучше, милости просим к барьеру.

Черевин притащил корзину, набитую бутылками вина — подарок от графини. Она помечала этикетки именем знаменитого мужа, но даже такой ловкий маркетинговый ход особого успеха шато не принес. Об этом мне рассказал генерал, пока мы возвращались в Ливадию.

— Не много в России истинных ценителей хорошего вина. И стоило оно того — забиться в дыру и строить из себя императора Диоклетиана? Ну того, кто отшил римских сенаторов: «Если бы вы видели, какую я вырастил капусту, вы бы перестали меня уговаривать». Интересно, что он с той капустой делал? Заквашивал и на рынок отправлял? Не проходите мимо, налетай подешевело, лучшая закуска с императорского подворья!

— Дерзишь! Забыл, о ком говоришь?

Черевин обиженно насупился, не понимая, отчего я такой бука, коли разговор с Милютиным, судя по прощанию, сложился удачно. Ну как ему объяснить? Все просто. Меня раздражало, что не чувствовал выхлопа от генерала, а он уже прилично принял на грудь.

Что ждет меня завтра? Лишь бы силы нашлись, повторял я про себя. Пора поговорить с Ники и выложить карты на стол, ждать больше нельзя. Мне о многом нужно ему рассказать. Однако будет непросто преодолеть обиду за расстроенный брак и достучаться до этого «разбитого навек» сердца.