Глава 6

— Михаил Иванович, мне бы умыться, — обратился я к камердинеру.

Он как раз выносил мой ночной горшок и, услышав просьбу, замер в дверях. Подозрительно прищурился и почему-то недовольно покачал головой.

— Только ванну не просите, бога ради!

— Это еще почему?

— В прошлый раз, когда вы ванну принимали, назначено было 28 градусов. А вы что сделали? — бурчал Гемпель.

— И что ж я такого сделал?

— Холодной воды налили! А теперь вот и результат — болеете!

За сварливым тоном старика скрывалось явное беспокойство за меня.

— Не волнуйся, Михал Иваныч, — успокоил я камердинера. — Мне бы просто умыться.

— А… ну так бы сразу и сказали, — оттаял Михаил Иванович. — Сейчас мигом все устрою.

Некоторое время спустя он позвал меня в ванную комнату на первый этаж. Смотрелась она скромно — никакого мрамора, только белая кафельная плитка на стенах и полу, зеркало в простой раме. Однако сверкающая начищенными боками медная ванна смотрелась богато, да водопроводные краны были из бронзы.

А еще меня испугала открытая электропроводка. Это жуть какая-то! Провода, обернутые во что-то типа пропитанной воском бумаги, были проложены прямо по стенам и потолку с помощью маленьких фарфоровых изоляторов.

Хотя чего ворчать… 1894-й год на дворе, электричество в доме — это же круть! Мало кто может позволить иметь в поместье собственную электростанцию.

Гемпель приготовил для меня халат, мыльно-рыльные принадлежности. Загнал в ванну и принялся обливать водой, тереть спину натуральной губкой. Успевал и болтать.

— Захарьин-то, московский гость, все чудит.

— И чем он на этот раз отличился?

— Как услыхал, что вы Вельяминова вызвали, побил в своем домике все стекла!

— Да ну!

— Вот вам крест! До чего вредный. Мало ему, что потребовал отдельного домика, не в свитском корпусе, будто принц какой, так еще и безобразит. Привык, понимаешь, в Москве своей купцов веселить. И как вы его только терпите? Еще и орден ему дали. За что? Разве вы поправились?

— Не любишь ты доктора, я смотрю. Полей-ка мне на голову.

— А кто ж его любит? Прислуга от него шарахается, — честно признался Гемпель, поливая меня водой. — Вчерась подложили ему свинью.

Я отфыркнулся, сбросил капли с редкой шевелюры.

— Что отчебучили? Признавайся.

Михаил Иванович подал мне полотенце с царскими вензелями. И заговорщицки понизив голос, будто кто-то мог нас услышать, выдал весь расклад:

— Он вечно требует, чтобы наверху в коридоре к вашей спальне мы ставили стулья. Притворяется, что ему тяжело по лестнице подниматься, что нужно присесть да дух перевести. А мы возьми и убери стулья. Так он…

— Что он?

— Сбежал вниз по ступенькам и притащил стул наверх. Поставил и расселся на нем как барин!

Я весело засмеялся. Действительно чудак, этот Захарьин.

Гемпель, вооружившись ножницами, принялся аккуратно подстригать мне бороду и усы.

— Как твои сыновья? — спросил его, припомнив, что у камердинера два сына.

— Все нормально с ними. Старший мечтает после юнкерского училища в полицейские приставы податься, а младший — в корпус пограничной стражи.

Не будь ножниц у горла, я мог бы дернуться. Уж слишком неожиданное признание.

— Михаил Иванович, как же так? Тебе, уверен, многие протекцию готовы составить. Не мог сыновьям местечко хлебное присмотреть? В каком-нибудь банке?

Гемпель обиженно засопел.

— Не надо нам этого! Что ж мы не понимаем, как правильно жить? Общественная безопасность — что может быть важнее?

Я промолчал. Не стал ничего говорить, хотя так и подмывало сказать: чудны дела твои, Господи. Аристократ Воронцов-Дашков своими интригами сводит меня в могилу, в то время как люди совсем не с аристократическими фамилиями, типа Судейкина или Ширинкина, пекутся о моей охране. А простой слуга не только думает о благе государства, но и внушает своим сыновьям это понятие.

Что ж, и мне не помешает последовать его примеру. Постараться вложить ума собственному сыну и наследнику. А то ведь он явно был с придурью. Я знаю о чем говорю, так как сам побывал в его теле. Помню из памяти Николая, что «10 октября девяносто четвертого года стал счастливейшим днем моей жизни». У него умирал отец, а он вприпрыжку побежал встречать Аликс, прибывшую из Германии.

Нет, я понимаю, молодой мужчина влюблен до беспамятства, но тебе почти тридцать, уже не мальчик — мог бы подумать, каких усилий стоила эта встреча Александру III. Как ему, мучившемуся от боли, было горько слышать звуки праздника из большого дворца, когда отмечали родительское благословение. А каково было Марии Федоровне участвовать в разговорах о том, что негоже на престол садиться холостому? Муж-то пока жив, еще не умерла надежда на благоприятный исход — по крайней мере, в ее сердце. Цесаревича все это не волновало, он грезил о свидании с любимой. Бесчувственный — такое просится слово, если забыть о его трепетной любви к жене и детям, которую он пронес через всю жизнь. Так что — странный, вот подходящее определение.

К счастью, мое вмешательство в историю изменит эту ситуацию. Теперь не будет у Ники ни того «счастливейшего дня», ни позорной женитьбы во время траура. Брак с Аликс не состоится, телеграмма о разрыве помолвки отправлена.

Обиженный Ники не хотел у меня появляться и целые сутки скрывался. Навещал сестру Ксению, у которой теперь медовый месяц с Сандро. Молодые жили недалеко от Ливадии, в Ай-Тодоре. Кстати, интересно почему Александр Михайлович, он же Сандро, не нравился настоящему Александру III? На фоне наследника Александр Михайлович — достойнейший из молодых великих князей.

Раз Николая пока не было, я использовал этот день для работы. С документами мне помогал барон Фредерикс — толковый дядька со смешными торчащими в стороны усами.

Мы работали над бумагами для будущего Общества военно-технического прогресса. Также обсудили с ним проект указа об отмене равнородных браков. Он открыл мне несколько подводных камней и навел на интересные мысли.

Когда же, наконец, Николай объявился, то застал меня погруженным в раздумья о революции 1905-го года.

Пройдет десять с небольшим хвостиком лет. Несколько тысяч рабочих Петербурга, разодевшихся как на праздник, с иконами и хоругвями, двинутся к Зимнему дворцу. Где их встретят залпами роты столичного горнизона. «Господи, как больно и тяжело! — запишет Ники в дневнике в Кровавое воскресенье и добавит: — Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь».

Как по мне, это не самая здоровая реакция на случившуюся трагедию.

Потому я решил начать нашу встречу с сыном с предупреждения:

— Никогда! Слышишь, никогда не давай разрешения войскам стрелять в рабочих! Тем более, когда они пойдут к тебе с просьбой о защите. Кто бы что тебе ни советовал — не смей! Не вздумай рвать связь между монархией и простым людом. Не тобою она создавалась, не тебе ее и уничтожать!

Мои слова снесли барьер отчужденности, старательно возводившийся Ники перед встречей. Его глаза широко распахнулись, из уст вырвался пораженный вздох, заметавшийся меж стен тесного кабинета.

— Зачем стрелять в рабочих?

— Мир стремительно меняется, сын, новые силы выходят на сцену политической борьбы. Революционеры жаждут придать ей массовый характер. Пролетариат станет их опорой, если ничего не делать. Он более организован, чем крестьянство, в силу своего места в производстве и оттого более опасен. Твоя задача как будущего правителя — не позволить вовлечь заводы и фабрики в политику, но также и не поддаться консерваторам, которые будут по-старинке советовать скрутить всех в бараний рог. Привыкли, понимаешь, дворню на конюшне пороть.

— Неожиданные вещи ты говоришь, папА. Ты же не пытаешься сказать, что мне следует воплощать идеи общественного договора?

Я с трудом удержался, чтобы не исполнить фейспалм. До чего же всеобщее благодушие заразило высший класс, превратило его в недееспособного паразита, в политического импотента, в источник всеобщего раздражения. Даже моего сына заразили. Что с этим поделать? Практически ничего. Дворцы не примирить с хижинами, а обострение социальных конфликтов в эпоху становления в стране капитализма неизбежно. Но хотя бы можно попытаться сгладить острые углы, опираясь на природный монархизм русского народа.

— Понимаешь, во мне, благодаря природным данным, люди видели народного, если не сказать мужицкого царя. Богатырский рост, привычка к физическому труду, скромность во всем — в одежде, например. Оглянись вокруг, что ты видишь?

Ники покрутил головой и пожал плечами.

— Все равно не понял? — с досадой вздохнул я. — Разве мой кабинет можно назвать царским? Тесный, обстановка простая, функциональная. Буквально любая мелочь работает на мой образ. Вот и тебе нужно придумать свой. Такой, который будет понятен русскому люду. Ты молодой человек с утонченными манерами. Аристократ во всем, до кончиков ногтей. С этим нужно что-то делать.

Николай возмутился:

— Что же мне делать, если Бог не наградил, как тебя, былинной статью?

— Не знаю, — искренне признался я. — Постарайся делами заслужить уважение России. Сосредоточься на благотворительности, на помощи нуждающимся, никогда не выбивайся из образа доброго царя-батюшки и никогда не стремись решить вопрос силовым методом. Это не твоя роль. Ни к чему хорошему это не приведет. Кроме того, русский народ любит твердую власть, но не стоит путать твердость с неоправданной жестокостью.

Ники задумался. Хватит ли этого разговора, чтобы не допустить Кровавого воскресенья? Ой, не знаю.

— Ладно, сын. Давай теперь поговорим о внешней политике. Сперва о Японии.

— Мерзкие желтолицые макаки! — тут же откликнулся будущий царь, не простивший удара саблей по голове от местного полицейского во время визита на японские острова. Он с трудом усидел на стуле, лицо исказила ярость. — Меня до сих пор мучают головные боли!

— Нападение на тебя — это не только повод придумать шутливое ругательство «японский городовой». Все куда серьезнее. Это показатель роста в Японии милитаристско-националистических настроений.

Я сделал глубокомысленную паузу, Николай нахмурился, а я продолжил:

— Нам не простили захвата южного Сахалина. В дальнейшем, полагаю, поводов для конфликта будет еще больше. Мы обязаны укрепляться на Дальнем Востоке, и столкновение с самураями фактически неизбежно. Поводом могут стать Китай или Корея.

Николай на мои слова презрительно фыркнул:

— Нам ли их бояться? Мне довелось увидеть их страну, ничего серьезного они не могут нам противопоставить.

— Даже так? — удивился я. — Ты всерьез считаешь японцев слабым противником?

— Конечно, — улыбнулся Николай. — Где они и где мы? Великая Россия и малюсенькая Япония — несопоставимо!

— То есть нападение Японии на Китай в Корее тебя не насторожило?

— А они напали? На огромный Китай?

Едва не поперхнулся от такого неведения и ткнул пальцем в стопку газет на столе. Честно говоря, и сам не был осведомлен об этой войне. Но когда прочел, вспомнил. И слегка охренел. В том числе от равнодушия русского общества к зреющему геморрою.

— Ты что, прессы не читаешь?

Николай смутился.

— Да, что-то такое было. Но нам-то что за дело до свары косоглазых?

— Опаснейшее заблуждение!

— Отец, если они заденут наши интересы, мы же их раздавим как бог черепаху.

Я печально покачал головой.

Судьбоносные события, которые завершатся аннексией Ляодунского полуострова (да-да, того самого), ускользали от внимания наследника, как будто речь шла о незначительном инциденте. Россия, Франция и Германия вмешаются, аннексия не состоится, но этого мало, чертовски мало, чтобы обуздать агрессора. Беда в том, что у нас на Дальнем Востоке нету серьезных сил, чтобы действовать иначе. Так что остается одно — предупредить и настоять, чтобы были во всеоружии.

— Ники! Очень внимательно смотри на Дальний Восток. Там все не слава богу. Мы там слабы. Слабы на восточном краю империи, — я изо всех сил попытался, чтобы моя фраза прозвучала как можно более убедительно.

Не вышло! Наследник возмутился:

— Мы слабы? Как можно сравнивать нас с малюсеньким островом?

— Во-первых, ты забыл об англичанах, этих любителях воевать чужими руками. Они могут выступить в роли кукловодов, учителей и финансистов. Во-вторых, впечатляет скорость, с которой Япония наращивает свой потенциал. Она строит современный флот. Против кого?

Николай не ответил на мой риторический вопрос, тогда я продолжил:

— Хочешь мира, готовься к войне. Чем сильнее мы будем на Востоке, тем больше вероятность, что японцы воздержатся от агрессии. Всеми силами укрепляй дальневосточный флот и крепости. Мы начали Транссиб не случайно, это стратегическая дорога. Правда, воровать на ее строительстве будут беспощадно. Здесь нужен независимый от Витте аудит, чтобы держать его под контролем. Он ключевой министр, но его стремление ввести в стране золотое обращение — крайне спорная идея.

Когда вскрылось преступное небрежение Воронцова-Дашкова своими обязанностями у меня грешным делом мелькнула мысль: а не Сергей ли Юльевич тут замешан? Его выкладки по поводу финансовой реформы у настоящего Александра вызвали сомнения, он потребовал провести дискуссию между серьезными экономистами. Не мог ли Витте, уже тесно связанный с мировым капиталом, решиться на крайние меры? Нет, вряд ли ему бы удалось воздействовать на столь влиятельного Иллариона Ивановича, богатейшего латифундиста и аристократа, не его уровень. Но червячок сомнения во мне все-таки поселился.

— О золотом обращении мы поговорим позже, вместе с министрами. Я уклонился от внешней политики, так что вернемся к нашим баранам. Как ты знаешь, Ники, я всегда осторожно относился к идеям панславизма. Да, я не мешал русским националистам заигрывать с нашими славянскими братьями. Но подчинять образ нашей внешней политики идее освобождения Балкан — это опасное заблуждение, хоть и популярное у отечественных либералов. Слепцы! Они не понимают, что рано или поздно мы столкнемся с австрийцами, за спиной которых будут стоять немцы. А это война! Мировая война! Кому она будет на руку? Сербам? Или французам, мечтающим о реванше? А может англичанам, желающим справиться с растущей конкуренцией Германии? Нам эта война не нужна. Ни при каких обстоятельствах. Даже если Вена решит сожрать Белград!

— А как же наш образ защитницы славян? — удивился Николай.

— С лица воды не пить, как говорится. Какие дивиденды получит наша держава, ввязавшись в бессмысленную войну из-за Балкан? Что конкретно приобретет? Объясни.

— Ты так уверенно говоришь о войне с Германией…

Николай наконец-то всерьез задумался и помрачнел.

Но через пару минут я понял, что думает он не о том, о чем следует. Мысли наследника снова вернулись к Алисе. Я внутренне чертыхнулся — конструктивного разговора дальше не получится. Пора сделать паузу.

Встал, чувствуя тяжесть в ногах. Одернул серо-голубую «австрийскую» куртку.

— На сегодня всё, продолжим завтра. Устал.

Николай поднял свои красивые глаза, из которых буквально рвались тоска и боль. Не выдержал. Спросил. Хотя, похоже, запретил себе спрашивать, но спросил:

— Отец! Зачем ты так со мной? — голос сына дрогнул.

Я ответил не сразу. Подбирал аргументы, способные достучаться до его искаженного обидой сознания.

— Ты пришел и попросил сделать так, как ты хотел, ссылаясь на традицию, на государственную нужду. Я отказал тебе из тех же соображений. Больной, обреченный на смерть в юном возрасте цесаревич — не то, что нужно Империи.

Николай дернулся, приблизился.

— А если бы я просил ради личного счастья? Ты бы тоже отказал?

Я ответил не задумываясь.

— Тоже! Ты не молодой офицер, который идет к командиру за разрешением на брак. Ты без трех минут император. И принадлежишь не себе, а России. О ней ты должен думать в первую очередь, а не от том, чего просит душа. И сострадать ты ей должен больше, чем себе. Понимаешь?

Он упрямо тряхнул головой, не соглашаясь.

— Странно объяснять тебе прописные истины, Ники. Ступай. Мы продолжим завтра. Нам многое еще нужно обсудить.

Сын ушел.

Я поймал себя на мысли, что остался разговором не удовлетворен. Вещал ему про имидж. И что дальше? Молодой царь, пока не наиграется во всесильного монарха, пока не обожжется о революцию, все равно будет поражать весь мир блеском своего двора.

Разумеется, простой народ жаждет от царя не этого. Он жаждет государевой защиты от злых бояр — так было всегда.

Но народное сердце — штука сложная, непредсказуемая. Вот за что, к примеру, англичане обожают своих непутевых монархов, готовы им все прощать? Традиция? Влияние прессы? Обаяние недостижимого идеала?

Кстати, об англичанах. Вернее об их японских наймитах. Как по мне, в истории с покушением на наследника престола настоящий Александр явно сплоховал. Принятие извинений от японской стороны, пусть даже их принес лично император Мэйдзи, срочно примчавшись на поезде, — это потеря лица. Еще бОльшая — когда Петербург проглотил приговор самураю, наказанного всего лишь каторгой.

Англичане действовали в таких случаях иначе. Камня на камне не оставили бы от какой-нибудь базы флота, да еще потребовали бы мощную компенсацию. И никто бы слова ни сказал.

Но Миротворец решил по-другому. И кто знает, не послужило ли его решение щелчком в головах у японских военных и политиков? Мол, русские все стерпят, а значит, они слабые, и с ними можно не считаться.

Восток — дело тонкое, там европейские дипломатические штучки не проходит. Завоевание Средней Азии, казалось бы, должно было многому научить. Одним словом, хреновые советчики в тот момент царю попались, и сделанного тогда уже не воротишь.

А сейчас, когда Япония бросила вызов огромному Китаю… Почему никто не видит, что на глазах зреет большая беда? Я посмотрел доклады МИД, они полны оптимизма и даже радости от открывающихся возможностей. Возможностей ощипать Китай! Будто и нет Японии…

Самураи же выигрывают войну, первые неудачи не в счет, желтолицые быстро учатся. Еще и Тайвань себе отхватят.

Вот где вера в наше могущество, созданное в правление Александра, уже начинает играть страшную и злую шутку с петербургскими политиками.

Надо постараться оставить побольше закладок — намеков и прямых указаний, чтобы предотвратить национальный позор.

Успею ли…