Глава 7

Семь портфелей, плотно набитых документами, ждали моего внимания. И это не считая кипы докладов, лежащих на столе. Все бумаги важные, срочные — фельдкурьеры из Петербурга рассчитывали побыстрее доставить их министрам.

Без этого политическая жизнь в стране замерла. Чиновники только руками разводили: нет резолюции — нет движения.

А у меня не было ни сил, ни желания закапываться в эту макулатуру. Так что портфели трогать не буду, пусть себе лежат. Даже уберу с глаз долой, чтобы не отсвечивали.

Кстати, странно, что у Александра не было своего секретаря. По штату не положен якобы. Это странное обстоятельство показалось мне чудным.

Объяснялось же это тем, что высшие сановники, чиновники и военные не желали, чтобы кто-то посторонний мог комментировать их отчеты или совать нос в совершенно секретные документы.

Тяжкий груз — эта царская работа. Все сам, все своим умом и ручками.

Александр и его предшественники пахали как проклятые, засиживаясь за документами заполночь. Иногда доводя себя до срыва.

«Передать Орешкину, что я на него тоже плевал», — такую однажды резолюцию царь оставил на деле солдата Орешкина, кричавшего в кабаке, что ему плевать на императора. И грустно, и смешно. Грустно от того, на какую ерунду приходилось тратить свое время царю. Какое ему дело до пьяных выходок солдата в какой-то дыре?

Николай же молод, ему подавай балы да празднества, а не встречи со старцами в министерских мундирах. Хорошо, если будет терпеливо читать доклады да торговать лицом на государственных приемах. На большее он не способен.

Однако нельзя и мне хвататься за все подряд, погружаясь в хаос незавершенных начинаний. Мне нужен план, своего рода дорожная карта. Хоть мои силы и ограничены, кое-что я пока могу.

Во-первых, надо продолжать наставлять Николая ради того, чтобы уберечь его и страну от стратегических ошибок.

А во-вторых, пора произвести некие пертурбации на политическом Олимпе. Следует расчистить наследнику поляну от «темных сил», от тех, кто жаждет сохранить все, как было, не понимая, что «как раньше» уже не пройдет.

Первый шаг в этом направлении — отстранить от дел Победоносцева. Все, что мог плохого, он уже сделал — распростер, как сказал классик, крылья свои совиные над Россией. Если его убрать, страна вздохнет с облегчением, ультраконсерваторы подожмут хвосты.

Но этого мало. Второй шаг — избавить Ники от опеки дядюшек. Сергей еще куда не шло, а вот Владимир и Алексей — эти могут дел наворотить.

Ну и третий шаг — это обеспечить Николаю бесперебойную работу правительства, с этим тоже хватало проблем.

Уверен, что в той реальности, где умирал настоящий Александр III, он также беседовал с сыном. Наставлял, объяснял, упирая на незыблемость самодержавия, на ответственность перед Богом и Державой.

Я шел тем же путем. Но проблема заключалась в том, что Ники хронический неудачник. Полоса неурядиц началась с самой его коронации в Москве.

А потом… То георгиевских кавалеров случайно отравят на приеме в Зимнем дворце — десятки людей умрут. То тифом заболеет на ровном месте. То пушки Петропавловки шарахнут боевыми снарядами вместо холостых по Зимнему дворцу во время крещенских торжеств у Иордани на Неве. Мало предупреждений? Мало доказательств, что он пасынок фортуны? Он же будто проклят!

Ну и что делать? Отступить? Как бы не так! По крайней мере мне по силам перетасовать колоду с политическими фигурами, сбросив опасные карты, вроде Воронцова-Дашкова или Победоносцева. В отношении последнего я задумал хитрую многоходовку и тут же приступил к ее осуществлению.

Тут мне снова помог Фредерикс.

Решили с ним запустить провокацию. Барон подбросил Победоносцеву идею: мол, сыграйте ва-банк, Константин Петрович, сами подайте царю прошение об отставке. Он не решится на окончательный разрыв, ведь столько лет вас связывали теснейшие отношения учителя и ученика, а потом союзников, единомышленников. Он одумается, даже прощения попросит.

И Победоносцев купился. На его беду в теле императора был другой человек, испытывавший к нему омерзение, а не нежнейшие чувства.

— Последние высказывания вашего величества, — завел свою шарманку обер-прокурор, передавая прошение об отставке, — являясь явно порождением болезненного состояния, способны поколебать сами основы…

Я не дал втянуть себя в ненужный спор. Сразу зашел с козырей:

— В церковно-приходских школах, на которые возлагались такие надежды, зимой ученики занимаются в вонючем желтом облаке из испарений. По черным стенам бежит вода, пол ледяной, от печи угар, на пространстве в тридцать пять квадратных аршин сидит тридцать учеников. Это в собственных зданиях. А сколько таких школ разместилось в простых крестьянских избах? Почти половина! Так мне доносят земские начальники, — я потряс бумагами.

— Молитве и слову божьему можно учить и в курной избе… — промямлил посеревший Победоносцев, сообразив, что вляпался в расставленные сети.

— Школа — это храм знаний, а не барак для малолетних каторжан! — повысил я голос, заставив Победоносцева съежиться. — Как допустили такую мерзость? Кого могут воспитать такие школы, какие ценности обретут ученики? Уважение к власти, к церкви, к государству? Благодарность? Вы не справились с заданием, не оправдали моего доверия. Отставка принимается. Более не задерживаю.

Победоносцев, хромая утка, уполз.

Я смотрел ему в спину, борясь с соблазном добить опального министра. А может стоило сказать: «Те самые мальчишки, коих ты желал научить Слову божьему, приохотить к посещению церквей, через четверть века, повзрослев, начнут с них кресты сбивать. Пастырь ты хренов!».

Чтобы закрепить результат, потом я еще попросил Черевина:

— Проследи, Петр Александрович, в будущем, когда меня не станет, чтобы этот старый маразматик тихой сапой не пролез в тень престола.

Генерал, еле сдерживая слезы, клятвенно пообещал исполнить просьбу.

До конца дня меня одолевали приступы сонливости, ноги начали опухать и жутко чесаться, сознание мутилось. А ночью наоборот мучала бессонница. На следующий день аппетит отсутствовал, накатывали приступы слабости и затруднения дыхания. В таком состоянии я не мог нормально следовать намеченному плану. Не мог твердо направлять ход сложнейших бесед, высказывать к месту нужные аргументы.

Обезболивающее помогало и в то же время мешало. Так что появление группы профессоров, съехавшихся из разных концов империи, оказалось очень кстати. По крайней мере, я на это надеялся.

Погода была чудесной, легкий ветер трепал деревья в парке. Принял докторов, сидя на террасе.

И понял по глазам, по выражению лиц, как они поражены моим видом. Даже Захарьин, присматривавший за мной всю неделю и веселивший своими чудачествами. Что уж говорить о новоприбывших профессорах — все были в шоке. И наш семейный врач, почтенный Густав Иванович Гирш, удобный как старая обувь, но сейчас явно бесполезный. И седой как лунь, величавый, уравновешенный Вильгельм Федорович Грубе со следами недавно перенесенной болезни на лице. Царь сильно уважал его за профессионализм и твердость, проявленные при оказании раненым в Борках после крушения поезда. И крайне встревоженный Николай Александрович Вельяминов, отдаленно похожий на молодого Милютина своими чахлыми бакенбардами.

Лишь Лейден сохранял олимпийское спокойствие, а Попов прятал тревогу за привычной маской оперного тенора — беспокоился он не за меня, а за мнение коллег о собственной персоне.

И, кстати, не зря беспокоился. Вельяминов набросился на него, как только все уселись. А я предложил собравшимся резать правду-матку, как она есть.

— Мне удалось немного расспросить близких государя, что сделано для его спасения, и я пришел в ужас! — горячился Вельяминов. — Ваше Величество, вы живете по своему усмотрению, пользуясь лишь домашним уходом государыни. Этому нужно срочно положить конец. Как минимум, вам нужен покой и постельный режим. Как допустили, что рядом с больным не случилось серьезного врача, к чьим советам прислушиваются? Кто такой Попов? Чем прославился? Кто его навязал?

Попов вспыхнул, но защиту предоставил своему учителю Захарьину. Тот с пылом бросился в бой:

— Прошу заметить, я здесь уже неделю. И профессор Лейден тоже. Убедившись, что терапия бессильна, мы решили прибегнуть к советам хирургов. Мы видим прогрессирующий отек. Наш достопочтенный коллега герр Лейден предложил ввести под кожу через маленькие разрезы серебряные трубочки для стока жидкости, если обострение продолжится. Я сперва был против, но теперь склоняюсь к мысли принять предложение профессора.

Грубе, не изменяя чувству собственного достоинства, коротко рассмеялся:

— Вечно вы, терапевты, пытаетесь вывернуться и переложить ответственность на хирургов. А если последует летальный исход? Непонимающая публика, несомненно, скажет, что Государь погиб от неудачной «операции», хотя эту манипуляцию даже нельзя назвать операцией, а виновниками смерти сочтут хирургов.

Спор продолжался еще долго. Потом плавно перешли на обсуждение, что явилось причиной болезни.

Грубе ссылался на удар в бок, полученный царем во время крушения поезда. Захарьин оппонировал, утверждая, что болезнь проявила бы себя гораздо раньше. Что во всем виновата январская «скучная инфлюэнция», переросшая в пневмонию.

Меня эти отвлеченные рассуждения начали бесить, ничего нового в плане собственных перспектив я не услышал. Постарался абстрагироваться и не заметил, как задремал.

Очнулся, когда врачи воззвали ко мне с просьбой провести осмотр. Я не возражал.

Оставив на террасе фактически уволенного Попова и бесполезного Гирша, прошли в нижнюю приемную на первом этаже. В соседней комнате, в своем просторном кабинете, ждала Мария Федоровна, измученная, но еще верующая в счастливый исход.

Меня ощупали — довольно поверхностно, как показалось. Расстроенный Вельяминов смотрел на меня с жалостью и страхом. Явно не знал, как поступить. Молчал. Ни слова ни сказали и профессора. В их глазах читался приговор, окончательный и бесповоротный.

— Говорите же, — подбодрил их. — Как я понимаю, ничего кардинального вы предложить мне не сможете. Как остановить прогрессирующий нефрит, вы не знаете.

Доктора потупили глаза. Слово взял Николай Александрович.

— У вас начинается отек в брюшной полости, Ваше Величество. Это показатель ухудшения работы сердца. Боюсь, придется отказаться от обезболивающих препаратов.

— Что делать с ногами? Меня очень мучает зуд.

— Можно попробовать легкий массаж. Но ни в коем случае не расчесывать. Можно занести инфекцию.

— Хорошо, господа. Ступайте к Марии Федоровне, успокойте ее, но не внушайте ложных надежд. Я сознаю ваше бессилие, неотвратимость скорой смерти. На том и закончим.

Мои слова поразили докторов, они с трудом справились с изумлением.

— В моей практике, Ваше Величество, редко встречались люди, способные с таким достоинством, твердостью и, в то же время, чувством такта встречать неизбежность, — признался Грубе.

Я поблагодарил его за комплимент. Эх, знал бы доктор, почему мне не страшно умирать и я буду рад смерти, которая избавит от страданий. Если бы не переживал о судьбах Отечества, я не отказался бы даже приблизить дату своей кончины. Но долг есть долг.

Консилиум проследовал в соседнюю комнату, к императрице.

Камердинер помог мне подняться в спальню. Устроил меня в кресле у открытого окна. Оттуда приятно задувал легкий ветерок, донося аромат цветущих роз. Солнечные зайчики метались на подоконнике. Сквозь верхушки кипарисов проглядывала морская лазурь. Тепло, запахи, зелень, цветы, море — красота жизни словно специально меня дразнила. Черт, как же мало времени остается! Я решительно не успеваю завершить задуманное.

И тут мне в голову пришла странная мысль. Мистическая, можно сказать. Впрочем, не более чудная, чем сам факт попаданца в тело царя.

— Позовите ко мне Черевина! — велел я камердинеру.

— Сей момент.

Генерал явился быстро.

— Петр Александрович, помните старую караимку на дороге? — спросил я, не поворачивая головы и продолжая смотреть на игру солнца на морской глади.

— Да, Ваше Величество.

— Привезите ее ко мне. Срочно.

— Я постараюсь, — неуверенно отозвался Черевин.

— Проведете ее ко мне так, чтобы никто не видел. Хочу сохранить ее визит в тайне.

— Как прикажете.

Он быстро покинул комнату, а я закрыл глаза и вскоре вновь погрузился в тяжёлое забытьё.

Мысли путались, голоса вокруг, когда кто-то заглядывал в комнату, сливались в неразборчивый шум. Я уже не знал, сколько прошло времени, когда снова услышал тихий шум шагов и скрип дверей. Понял лишь, что уже наступил вечер и что генерал справился.

Вечерние тени сгустились, морскую даль скрыла дымка, замолкли звуки музыки из свитского дворца, а в окно дуло ночной свежестью.

Черевин ввел в мою спальню старуху.

— Оставьте нас, генерал, — попросил я.

— Прикажете зажечь свет?

— Не стоит.

Черевен молча ушел. Старая женщина приблизилась ко мне.

— Государь, — раздался знакомый голос старухи.

В прозрачных лучах лунного света она выглядела так же, как я её запомнил, только намного древнее. Седые спутанные волосы, фес, выцветший платок на плечах. Темные, глубокие глаза, смотрящие с мудрой грустью. Густая сеть морщин. Лунница и звезды на ее шапочке сияли таинственно-тусклым блеском.

Я протянул ей слабую руку.

— Помоги мне снова. Почему так быстро? Я не проживу месяца, я чувствую.

— Ты сам виноват, царь-батюшка. Твой выбор.

Рука повисла в воздухе. Старуха не спешила ее брать. Пришлось вернуть ее на подлокотник кресла.

Серебристый почти полный диск восходящей луны удлинил тени, ветерок затих, оставив после себя пряный аромат лавра. Тишину парка тревожили лишь удаляющиеся размеренные шаги караула — скрипела галька под солдатскими сапогами.

Я долго держал паузу после слов старой караимки, пытаясь их осмыслить.

— Как тебя зовут? — спросил лишь бы спросить.

— Айбике. Луноликая — так переводится мое имя.

— А фамилия?

— Я из рода Бобовичей, государь, известных купцов и гахамов Чуфут-Кале и Евпатории.

— Тебе подходит твое имя, почтенная хатун, — немного лести не помешает, прежде чем задать главный вопрос. — В чем моя вина?

— Слишком сильно жжешь свечу.

Примерно так я и полагал. Напряженная умственная работа, долгие беседы не прошли бесследно. Древнее заклинание принесло лишь облегчение, но не побороло болезнь. Нефрит продолжал свою разрушительную работу, отравляя организм.

Поумерь я свой пыл, подчинись постельному режиму, и пауза могла длиться дольше. Но зачем мне лишний месяц или даже несколько, если не заниматься ничем полезным? Лучше три недели решительных действий, чем три месяца праздности. Конец-то все равно неминуем. Потому я, как и сказала женщина, сделал свой выбор. Не тлел, но сгорал.

— Сможешь мне помочь?

— Да, но всего один раз. Ты уже сократил срок своего пребывания здесь. Продолжишь себя не жалеть, уйдешь по дороге времени еще быстрее.

— Разве у меня был выбор?

— У каждого он есть. Ты свой сделал. Не мне тебя судить.

— Сделал, — согласился я. — Будет ли от него толк? Ты знаешь ответ?

— Я не провидица. Не надейся, в будущее заглянуть мне не по силам.

— А есть, кто может? Тот, кто рядом? Быть может, в вашей общине найдутся предсказатели, не шарлатаны?

Караимка задумалась.

— Не одну меня беспокоит твое пребывание в этом теле.

— Это уж точно! — усмехнулся я. — Полетели головы…

— Не перебивай, — строгим голосом осекла меня старуха. — Я не о суете вокруг твоего трона. О другом. Жди гостя. Принять его или нет зависит от тебя. Если кто и может помочь с ответом, то только он.

— Ты о ком? — заволновался я.

— Поймешь, — она бережно взяла мою руку.

— Не бойся, батюшка-государь, — тихо произнесла, наклоняясь ближе, — а пока я тебя снова немного подлечу…

Айбике начала шептать те самые молитвы и заговоры, которые уже однажды помогли мне. Её голос звучал мягко и монотонно, успокаивая и обволакивая, унося боль куда-то далеко.

Она долго произносила непонятные слова, словно входя в некий таинственный транс, затем неожиданно замолчала, внимательно заглядывая мне в глаза.

— Боль уйдёт, но ненадолго, смерть твоя близка, — сказала она уверенно и твёрдо. — Не знаю, будет ли у тебя две недели или всего одна, но это лишь краткий отдых перед концом.

Я тяжело вздохнул, почувствовав облегчение от её прикосновения и слов, пусть и горьких.

— Благодарю тебя, матушка, — прошептал я искренне. — Это уже немало для меня. Пусть хоть немного продлится мой срок, я должен успеть завершить несколько важных дел.

Она кивнула, мягко отпуская мою руку:

— Торопись, государь. Делай, что задумал, пока ещё можешь.

Старуха отступила назад и покинула комнату, словно старинное видение, оставив после себя ощущение спокойствия и ясности мыслей.

Я не успел спросить ее, сколько же ей на самом деле лет — сегодня она выглядела значительно старше, чуть ли не столетней.

«Мы еще не раз с тобой встретимся», — сказала Айбике в первую нашу встречу. Что бы это значило? Уж не имела ли она в виду, что в будущем своем воплощении я увижу ее снова? Только уже более молодой. А еще говорит, что не провидица…