Глава 8

Я проснулся поздно — полный сил, чего уже не чувствовал несколько последних дней. Спасибо Айбике.

Получается, магия старухи оказалась куда эффективнее стараний светил медицинской науки этого времени. Впрочем, уж кому-кому, но мне нечего удивляться «волшебным методам».

Прошел в уборную и самостоятельно оделся, не прибегая к помощи камердинера.

Улыбнулся, обнаружив следы штопки на штанах. Настоящий Александр замучил Гемпеля, занашивая свои вещи до дыр, но не разрешая от них избавляться.

Проблемой стала обувь, вернее распухшие ноги. С трудом подобрал пару туфель, не доставляющих мучений.

Спустился вниз, к накрытому гофмаршальскому столу, за которым собрались родные. Дочь Ксения выступала за хозяйку.

Гостей прибавилось — рано утром прибыли мои братья: Владимир, Алексей и Сергей. Отсутствовал лишь Павел. Все смотрели со смятением, испуганные моим видом и, вероятно, рассказами врачей и придворных.

Я же в ответ на их тревогу лишь улыбнулся.

— Рад вас видеть. Не стройте напряженных мин, мне сегодня лучше. Даже аппетит появился. К чему эти страсти, давайте веселиться.

Прибежавшая Мария Федоровна облегченно выдохнула:

— Я позову хор. Нет, два хора!

Её камер-казак, наряженный в алый нижний и синий верхний кафтан с золотым галуном, тут же побежал звать духовой оркестр.

Завтрак протекал в теплой семейной обстановке. Звенели бокалы, лакеи-официанты разносили перемены. Над столом витал дразнящий аромат выпечки — кухня напекла целую гору пирожков, булок, московских калачей, кренделей и печений.

Русские народные песни услаждали слух сидевших за столом. Хотя кто его знает, может все лишь делали вид, что им нравится. Увлечение Александра III духовой музыкой, Чайковским и русскими мелодиями, братья не особо принимали. Шутили про меня, что я одел балалайку во фрак. Сергей, например, обожал итальянскую песню «Слёз полны глаза». А Алексей — парижских шансоньерок. Володя тяготел к балету.

Они дружно, приложившись к графинчикам с «английской горькой», закусывали маленькими, с копеечку, калачиками, макая их в черную икру. Упражнялись в остротах и рассказах о светской жизни. Особенно усердствовал Алексей, прозванный острословами «le Beau Brummell». Правда, ему куда больше подходила презрительная кличка «семь пудов августейшего мяса», данная моряками, чем сравнение с красавцем Браммелем, главным денди при английском дворе начала этого века.

Нам предстоял серьезный разговор, но до поры до времени я старался скрыть это. Спокойненько хлебал протертый картофельный супчик и помалкивал.

Счастливая перемена в моем состоянии вызвала душевный подъем среди родных, смех и улыбки. Лишь Вельяминов, который вызвался побыть моим бессменным ночным дежурным, посматривал искоса, с заметной тревогой. Он догадывался, что вслед за внешним улучшением моего здоровья последует кризис, и потому не поддался всеобщему ажиотажу. Слова предупреждения были готовы сорваться с его губ, но я остановил его порыв суровым взглядом. Вельяминов — тот, кто больше всех ратовал за строгий режим — покорился неохотно, коря себя за потворство прихотям больного.

Когда разделались с десертом — с кофе и персиками глясе, — я предложил братьям перейти в кабинет, чтобы поговорить. На четверых, по-семейному, не задерживаясь на традиционный перекур. Настоящий Александр такое практиковал, да и сам любил баловаться сигарой, но не в сегодняшнем же состоянии мне дышать табачным дымом. Никто отказываться не стал.

В моем маленьком кабинете нам вместе оказалось слишком тесно — все немалой ширины богатыри, за исключением высокого, но стройного красавца Сергея. Расселись колено в колено. Самого объемистого Алексея загнал за стол. Я же устроился в кресле без ручек, превратившееся в место постоянного обитания.

Братья сразу меня атаковали просьбой простить Воронцова-Дашкова. Пришлось им объяснить что почем. А в конце рассказа мрачно подытожить:

— Он еще легко отделался. По уму над ним стоило следствие учинить. За преступную халатность. Не мне вам рассказывать, что предусмотрено Основными законами Российской империи, статьей 263 Уложения о наказаниях. Смертная казнь за злоумышление против священной особы государя, включая его здоровье.

Братья тревожно переглянулись.

Перед ними был явно иной Александр, вовсе не склонный ни прощать, ни идти на компромиссы. Чего еще от такого ждать?

Про Победоносцева даже не вспомнили.

Разговор о женитьбе Николая, вернее о ее отмене, Сергей тоже не осмелился начать. Я видел, как он боролся с собой, наступая на горло обещаниям данным жене, которая была сестрой отвергнутой Аликс.

К слову, Сергей — самый толковый из братьев, но в этом его уязвимость. Его не просто убьют, а мерзко ошельмуют. Первая проба пера информационной войны, цель которой состоит в десакрализации верховной власти. Именно об этом я и хотел поговорить с братьями.

— Сейчик, Кукса, Сижик, — умышленно назвал Алексея, Володю и Сережу семейными прозвищами, чтобы подчеркнуть интимный аспект нашей беседы. — У меня к вам просьба. Непростая. Считайте ее последней…

Братья возроптали, но я их осек одним движением бровей. И они сразу все поняли. Последний семейный совет. Без баб. Братский разговор.

— Если ты, Саша, о том, чтобы мы поддержали Ники, то за это можешь не волноваться, — тихо вымолвил Владимир.

— Почему мне не волноваться? — я посмотрел с вызовом на братьев. — Напомнить вам, как раздоры в семье ослабляют власть? Историю Петра и Алексея?

Владимир принял мои слова на свой счет. Интриги были, да еще какие! И шли они от его супруги, бывшей мекленбург-шверинской принцессы, а ныне великой княгини, вообразившей о себе невесть что.

— Володя! Я очень на тебя надеюсь, как на опору Ники в первые годы его царствования. Но прошу, обуздай амбиции своей Михень. Я молчал, когда она позволяла себе критику образа жизни моей семьи и создала собственный двор с фрейлинами, одна другой краше. Когда демонстративно закатывала праздники, пышностью превосходящие императорские. Когда раздавала придворные звания. Пришло время сказать, что столь вызывающий образ жизни ни к чему, в народе он лишь вызывает лишь раздражение.

Владимир поджал губы. Супруга вертела им, как хотела, да еще оставаясь до сих пор лютеранкой. Настоящий Александр ее терпеть не мог, и было за что. Неоднократные предупреждения царя Владимир игнорировал.

— Если после моей кончины вы станете бороться за влияние, это породит хаос, революцию и уничтожит не только монархию, но и саму Россию.

— Брат! — возмутился Сергей.

— Да, Сижик, да! Любой ваш промах будет использован против дома Романовых. Слишком много созрело желающих отодвинуть нас от власти. Даже ты, тот, кто столько сделал и еще сделает для Москвы, окажешься на острие критиканов. Тебе напомнить, что уже записан в юдофобы? Про остальных я молчу…

Алексей и Владимир обиженно засопели. Эти два толстяка друг друга стоили, поэтому в выражениях стесняться не стал.

— Давайте называть вещи своими именами: вы, за исключением Сергея, являетесь не более чем августейшими прожигателями жизни. Сами того не ведая, вы даете обильную пищу злопыхателям, дискредитируя саму монархическую идею.

— Не начинай, брат, — скривился Владимир. — Об этом уже было говорено сто раз. Что дурного в коллекционировании ресторанных меню?

— Да! — поддержал его Алексей. — Я светский человек с головы до ног и обязан поддерживать свое реноме.

Я грозно на него взглянул, и он понял, что лучше заткнуться.

— Насчет просьбы. Пообещайте мне, что через пять, максимум шесть лет покинете все государственные посты. Тебе, Алексей, лучше сделать это прямо сейчас.

Братья возмущенно зашумели.

— Великие князья обязаны служить! Так завещал дед Николай!

— Служить, а не штаны просиживать! — взорвался я. — Ты, Лешка, если в Париже полгода не проведешь, считаешь, что жизнь пошла под откос. Какой из тебя главный моряк⁈ Если случится война и флот потерпит поражение, кого назначат виновным? Тебя! Скажут: променял броненосцы на бриллианты для балеринок или кого ты сейчас валяешь. Зинок Скобелеву-Богарнэ? А ее муженек, герцог, свечку держит? Молчишь? Нечего сказать?

Убедившись, что Алексей стыдливо потупил глаза, буркнув «если на то твоя воля», я развернулся к Владимиру:

— А ты, Кукса? Ну какой из тебя командир гвардии и генерал-губернатор Петербурга? На маневрах сплошная показуха, а про порядок в столице вообще молчу.

Владимир упрямо замотал головой. Покидать столь почетное, хлебное и авторитетное место, как столица Империи, он явно не хотел. Мне же кровь из носа требовалось его скинуть.

Через десять лет именно он отдаст приказ применить оружие против рабочих во время Кровавого воскресенья. Очередной камень, изъятый из фундамента самодержавия. Кто конкретно приказал стрелять НА ПОРАЖЕНИЕ, так и осталось неизвестным. Но факт остается фактом — расстрел состоялся, причем вопреки законам. Нет в Империи таких законов, чтоб применять боевое оружие против мирной демонстрации. Вот и получат революцию, с которой началось скольжение в пропасть. Многое к этому привело, но и личностный фактор не стоит сбрасывать со счетов.

— Пять лет, Владимир, обещай мне, — настаивал я. — Взамен дам вот это.

Указал Алексею на папку с тисненым золотым двуглавым орлом.

— Открой и прочти вслух.

Алексей открыл, быстро пробежал текст глазами, и на них навернулись слезы. Я понимал, почему. Его несчастный роман молодости с Сашенькой Жуковской, тайное венчание в Италии, рождение сына, вмешательство императора, безжалостно разлучившего влюбленных и отправившего великокняжеского повесу стрелять бизонов в САСШ. В итоге холостая жизнь навеки. И сейчас он читал проект указа, которым я отменял не только дополнения к акту престолонаследия, исключающие детей от неравнородных браков из списка потенциальных наследников трона, но и собственный указ от 23 марта 1889 года, объявлявший такие браки незаконными.

Мое новое творение, вылизанное Фредериксом, открывало двери не только Николаю на поиск возлюбленной. Оно фактически санкционировало морганатические браки. И убирало внутри Императорской фамилии постоянные семейные раздоры, на которые будет так богато начало XX века.

Алексей прочел документ вслух дрожащим голосом. Братья издали удивленные возгласы. На их глазах рушился целый мир.

— Европейская аристократия будет в шоке, — качая головой, ошеломленно произнес Сергей.

— Плевать на них, — отрезал я. — Нет мощнее, влиятельнее и богаче русской аристократии. Хватит жить тенями прошлого и таскать в дом нищебродок из Германии!

До Владимира-тугодума наконец дошло, что мое предложение выгоднее всех именно ему. Его сыновья, эти молодые прожигатели жизни и головная боль родителей, имели все шансы вылететь из Императорской фамилии как раз-таки за неравные браки. После недолгого раздумья он согласился, хоть и крайне неохотно.

Алексей всхлипнул совершенно по-детски и принялся писать прошение об отставке. За ним принялся строчить Владимир, которому я сказал не ставить даты. Через пять лет ее впишет Николай, а Минни проследит, чтобы братишка не соскочил.

Я ждал. И радовался тому, что Александр войдет в историю не только как правитель, сумевший обеспечить стране десятилетие покоя и процветания, но и умеющий признавать и исправлять ошибки. Это дорогого стоило!

Закончив с документами, братья потянулись к выходу. Недовольные, растерянные, красные как раки и тяжело пыхтящие.

— Сережа, задержись, — попросил я.

Владимир прошил меня на прощание обиженным взглядом. Алексей даже не оглянулся.

— Хочешь, чтобы я тоже подал в отставку? — вскинулся Сергей.

Нет, я не хотел. Но не видел иного пути, как спасти от смерти человека, которому Москва стольким обязана. Беда в том, что если он сейчас уйдет, то не будет и всего того, что он сделает для столицы. Вот такая у меня вилка — куда не кинь, всюду клин.

Оставшись со мной наедине, Сергей ссутулился в глубоком вольтеровском кресле. Сжал коленями ладони, опустил голову, боясь поднять на меня глаза. Весь его облик говорил лишь об одном — о глубоком разочаровании.

Рядом с ним, на небольшом столике, сиротливо отсвечивала нераскрытая бутылка массандровского шампанского «Цесаревич». Александр активно продвигал русское виноделие, в том числе и в Крыму. Сотрудничество Ливадии с имением «Новый свет», с его владельцем князем Голицыным позволило добиться успеха. Князь вдобавок в следующем веке завещает свое хозяйство, включая выдающуюся винную коллекцию, лично Николаю. Его частная винотека переедет в Массандровские подвалы, к ней начнут добавлять местные вина, и в итоге родится величайшая в мире винная коллекция. Настолько ценная, что ее в 1941-м будут спасать раньше, чем людей, оружие или заводы. А все начиналось вот с такой бутылки «Цесаревича»…

Я тряхнул головой, отгоняя лишние сейчас мысли, и сосредоточился на предстоящем объяснении с братом. Уже чувствовал, как накатывает утомление. Нелегко мне дался состоявшийся разговор.

— Как твоя спина? — спросил как можно участливее.

Память Александра подарила мне неприятное открытие. Сергей с юности страдал ужасным заболеванием — костным туберкулезом, проникшим в позвоночник. Из-за этого он постоянно страдал ужасными болями, не мог обходиться без горячих ванн с солями. Не мог ездить верхом и постоянно носил корсет с металлическими вставками. Отсюда его неестественно прямая спина и худоба.

Мужество, с которым он переносил свои страдания, вызывало у меня восхищение. Мне трудно вообразить, каких усилий ему стоило скрывать свое состояние. Как он выстаивал часами церковную службу или присутствовал на долгих заседаниях. Железный мужик!

— Все по-прежнему, — тихо ответил брат. — Это мой крест.

— Давай прокатимся в Ялту, поговорим по дороге, — предложил, чтобы разрядить обстановку.

Честно признаться, мне и самому было любопытно поглядеть, как выглядела эта крымская жемчужина в конце XIX-го века. А кто бы не захотел, окажись он на моем месте⁈

Вызванный Черевин быстро все организовал.

Не прошло и получаса, как мы покинули Ливадию, и «корзинка» в сопровождении казачьего конвоя катила по дороге среди живописных пейзажей.

Ехали молча. Сергей ждал продолжения разговора, а я — встречи с курортом. Не хотелось пока отвлекаться.

Вскоре мы чинно въехали на набережную Ялты, отделенную от моря коваными перилами и облицованную красным гранитом и светло-серым порфиритом. Теплый воздух, мягкое солнце ласкали лицо. Листья деревьев недвижимо застыли. Ярко синело море. До слуха доносились звуки музыки. Нарядная толпа отдыхающих в бархатных костюмах удивленно расступалась перед конвоем.

«Подумать только! Все они носят бархат! Не потому ли сезон прозвали бархатным?» — мелькнула у меня догадка.

Я смотрел во все глаза и восторгался старинной Ялтой. Совсем не такой, как запомнил её в XXI веке.

Не было никакой хаотичной застройки, все выглядело гармонично, как единое целое. Город предстал передо мной именно в том виде, за который его прозвали «русской Ниццей» без малейшей натяжки. Революция, нацистская оккупация и творческие потуги советских архитекторов безвозвратно уничтожили эту красоту. Грустно, как грустно, что потомкам не суждено ее лицезреть, оценить шарм былого курорта. Эклектичные виллы, сочетающие восточные мотивы с романтизмом, с цветущими террасами на крышах. Белоснежную гостиницу «Россия» с чудесным садом. Общественные купальни на сваях. Лодочные причалы. Французскую кондитерскую. Ажурные фонари, беседки, павильоны…

Нас с братом, конечно же, узнали.

Заколыхалась река из мужских канотье и дамских шляпок, украшенных цветами. Из толпы отдыхающих полетели приветствия. Оркестр военной музыки в Городском саду прервал исполнение популярных маршей и заиграл «Боже, царя храни».

— Ялта по праву может называться курортной столицей России, — нарушил наше молчание Сергей, посчитав момент подходящим. — Ее в прошлом году на Всероссийской гигиенической выставке в Санкт-Петербурге удостоили золотой медали за санитарное состояние, благоустройство и организацию курортного дела. Мне посчастливилось стать членом комиссии, принимавшей решение о наградах.

Я промолчал, чтобы не показать своей неосведомленности.

— Канализация и водопровод уже имеются. Еще бы свой театр, и на набережной поменять газовое освещение на электрическое, — продолжил Сергей тоном бывалого хозяйственника. — Глядя на нашу «русскую Ривьеру», так хочется подтянуть уровень Москве.

— Расскажи мне о своих планах как генерал-губернатора старой столицы…

Договорить не успел.

— Государь, государь!

Под колеса коляски, ловко поднырнув под казачьими лошадьми и счастливо разминувшись с пиками, бросилась какая-то дамочка в нелепом берете.

Намерения мадам были совершенно непонятны. А в руках она сжимала странный белый сверток.

Неужели бомба⁈