Глава 9

Сзади тревожно закричал Черевин. Брат дернулся, казаки завертелись в седлах, бряцая оружием. А я…

Я захохотал в полный голос.

При ближайшем рассмотрении «сверток-бомба» оказался белым шпицем. Ну никуда не деться на ялтинской набережной от дамы с собачкой!

— Государь!!! — истерично вопила эта невысокая блондинка. — Ялта нуждается в собачьих площадках! Только вы в состоянии помочь!

Подбежавший сзади Ширинкин подхватил даму под локоток и поволок в сторону. Она вырывалась и продолжала что-то выкрикивать.

— Ох уж эти эмансипэ! — вздохнул, успокаиваясь, Сергей.

Утирая одной рукой слезы, выступившие от смеха, другой я похлопал брата по бедру.

— Продолжим наш разговор. Так что ты задумал для Москвы?

Брат встрепенулся, оживился.

— Я хочу превратить Москву в современный город. Программа преобразований уже намечена.

— Подробнее, пожалуйста, — кивнул ему поощрительно.

— Прежде всего запущу полную реконструкцию системы водоснабжения и канализации. Новая очередь Мытищинского водопровода уже завершена, начало положено. Я лично вникаю во все аспекты городского хозяйства. В планах электрификация набережной и центральных улиц, строительство Московской окружной железной дороги, новых вокзалов, реконструкция Кремля. Городская дума настроена на серьезную застройку и перепланировку. Пришлось с ней повоевать, чтобы пощадила памятники старины при осуществлении своих грандиозных планов.

— Ну что ж… Блестящие идеи! — одобрил я намерения брата.

Окликнул кучера, приказал, чтобы разворачивал домой. Потом снова обратился к Сергею:

— С отставкой не торопись, пока не завершишь все свои планы. Они требуют великокняжеской поддержки. А что с культурным строительством?

— Москва испытывает нужду в современных музеях, художественном и историческом. Общество эту идею поддерживает, так что вскоре будут созданы комитеты по их устройству и для сбора денег. Приказал также привести в порядок архивы, хранящиеся в башнях Китай-города. Совершенно безобразное состояние, с этим хочу покончить. Еще археологические изыскания. Ты знаешь, как они меня интересуют.

Оживившийся было Сергей вдруг снова сник.

— Саша, зачем мне вообще уходить? Разве не стала при мне Москва краше, а ее тузы лояльнее к Петербургу? Вечная московская оппозиция поумерила свой пыл, видя заботу нашей семьи о городе. Купцы жертвуют щедро, на заводах и фабриках царит порядок, полиция регулярно ловит революционеров. Чем ты так обеспокоен? Я понимаю твое раздражение Алексеем и Володей, но я-то в чем провинился? Вроде, поводов не давал. Или ты все еще считаешь, что я разыгрываю царя?

Да, был за ним такой грех. Пришлось разочек одернуть. Но причина моих намерений на счет Сергея кроется не в этом.

Я прикрыл глаза, чтобы не встречаться с братом взглядом. Что мне ему сказать? Влупить правду? Мол, тебя убьют через десять лет. Взорвут, как отца, бомбой на Сенатской площади, не беря в расчет никакие достижения. А потом, чтобы хоть как-то оправдаться, обвинят в «дурных инстинктах», да так ловко все провернут, что клеймо навечно пристанет к твоему имени.

Вот и думай, что лучше: оставить все как есть или убедить, чтобы он вместо дел государственных занялся, например, любимой археологией.

— Сижик, просто поверь: засиживаться дольше семи-восьми лет в первопрестольной тебе никак нельзя. Именно потому, что ты самый дельный из всех Романовых, поднимающая голову революционная зараза ударит в тебя первым. Или в одного из первых.

— Меня им не запугать! Правда, неудобно перед братьями: они уйдут, а я останусь…

Он замолчал. Я тоже — не было у меня дополнительных аргументов, чтобы его убедить. Попытался и получил ожидаемый результат. А давить не решился, брат нужен Москве, без него не свернуть намеченное громадье планов.

Московский модерн, музей Пушкина, реставрация Кремля и храма Василия Блаженного, Исторический музей, московская окружная «железка» и еще столько всего, без чего трудно и представить будущую столицу России. Взять хотя бы МХТ, вернее Художественно-общедоступный театр. Понятно, что не было бы знаменитой встречи Немировича-Данченко со Станиславским в «Славянском базаре», не было бы и театра. Но без покровительства Сергея его тоже не будет! Кто добьется, к примеру, снятия запрета на самую первую постановку?

Как несправедлива порой история! «Сталинские ампир» есть, лужковский стиль есть, так почему нет сергеевского? Приляпали двусмысленное — «неорусский», а про хозяина Москвы, при котором город расцвел краснокирпичными кружевными красавицами, позабыли.

— Как дела с твоей коллекцией живописи? — спросил я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Я стараюсь поддерживать молодых художников. Левитан, Серов, скульптор Антокольский…

Он назвал еще несколько имен.

Ну и как его убирать? Шах и мат!

— Ты покинешь свой пост, когда сочтешь нужным и когда поймешь, что сделал все, что задумал, — с неохотой выдавил из себя и, сам себя загнав в угол, решился на откровение. — Об одном прошу: не манкируй охраной. Даже когда решишь уйти из Москвы. В тебе будут видеть оплот консерватизма, главного сторонника жестких мер, а в твоем убийстве — способ вывести противостояние самодержавия и революции на новый уровень. И у них получится, Сережа. У них в голове лишь одно — разрушение. Им будет наплевать на все то, что ты сделал для города.

Брат смотрел удивленно, даже испуганно, в нашей беседе он уловил оттенок предсказания и взволновался.

Мистицизм пустил плотные корни в доме Романовых, и он, принимая мои слова за пророчества со смертного одра, немного испугался.

Сгорел сарай, гори и хата — я решил усилить впечатление:

— Вижу, что твоя смерть от руки бомбиста спровоцирует нападение на имение твоих же крестьян. В Орловской губернии.

Сергей побледнел.

— Такого не может быть!

— Ещё как может!

— Почему? — неверяще выдавил из себя брат.

— Революционная пропаганда. Раскачать мужика не сложно, уж больно его довели до ручки за последние четверть века. Нужны срочные перемены, Сергей, нужно отменять выкупные платежи, расселять деревню. Через десять лет будет поздно, сейчас — в самый раз.

— Удивительные вещи ты говоришь! — великий князь побледнел, его красивое лицо исказила нервная скорбная гримаса.

Он сверкнул вдруг глазами, догадавшись:

— Ты хочешь меня уберечь!

Я молча пожал плечами, соглашаясь с очевидным.

— Но мы, брат, военные, — возразил Сергей, — мы не оставляем свой пост в трудную минуту.

Я вздохнул:

— Тебя убьют после того, как ты покинешь пост генерал-губернатора Москвы.

Снова гримаса, на этот раз скептическая. Ему хотелось атаковать меня вопросами, но он не решался. Слишком сверхъестественным вышел наш разговор, от него явно веяло чем-то потусторонним.

Ну что ж, Сергей меня услышал, а какие сделать выводы, это уже ему решать. Мог бы назвать ему имя убийцы, эсера Каляева. Но есть ли в этом смысл? История теперь в любом случае пойдет иным путем.

Довольный достигнутым результатом, я поспешил переключиться на другую тему. Была одна проблема, которую не изменить предсказаниями, и об этом стоило поговорить.

— Ники, мой сын, будущий царь. Что ты думаешь о перспективах его правления? Всевышний дал ему право на огромную власть, но слишком слабую волю.

Брат без споров принял новое направление нашей беседы. Уклоняться от него не стал. Отчасти даже испытал облегчение.

— Какой царь из него выйдет, сказать пока трудно, время покажет. Проблема твоего наследника в том, что у него нет команды, как была у тебя, когда ты взошел на престол.

И с этим не поспоришь. В первые годы своего правления и даже позже Александр опирался на офицеров, побывавших с ним на русско-турецкой войне в составе рущукского отряда. Ванновский, Косич, Черевин и другие стали его опорой. У Николая нет таких людей.

Мало того, существующий порядок государственного управления предполагал, что все вопросы в конечном счете замыкались на императоре. Он должен был сводить воедино порой разнонаправленные инициативы своих министров, подчиняя их своему представлению о политической курсе.

Это было странно для меня, но объясняло, почему царю приходилось засиживаться допоздна за бумагами. И сейчас, когда болезнь приковала Александра к постели, управление страной откровенно буксовало, семь портфелей в моем кабинете так и остались неоткрытыми.

Невольно закралась мысль, что при Николае правительственные ведомства превратятся в лебедя, рака и щуку. Начнут тянуть каждый куда пожелает, и что из этого выйдет? Бардак выйдет — вот что! Не дано Ники твердой рукой собирать все ниточки воедино. Следовательно…

— Как ты смотришь на то, что я предложу Ники реанимировать Совет министров и учредить должность премьер-министра?

Брат удивленно вскинул брови:

— Как в европейских странах? Ответственный кабинет? Но у нас же нет парламента, политических партий, которые, выиграв на выборах, формируют правительство.

— Я о другом. Что если объединить министров не одной лишь ответственностью перед Государем, а коллективной ответственностью за принятые решения? На постоянной основе, а не как сейчас — время от времени.

— Но есть же Комитет министров, Особые совещания…

— Комитет? Он эффективен?

— Это тебе нужно Витте спрашивать. Как по мне, комитет бесполезен, его завалили административным хламом, и… — он напрягся, кое-что сообразив. — Неужели ты хочешь предложить Николаю отказаться от единоличного решения вопросов внешней политики и военного министерства?

— Именно так.

— Звучит почти как революция.

— Назовем это революцией бюрократии. Последний её шанс.

Сергей покрутил головой.

— Витте и так уже лезет в иностранные дела, превратил коммерческих агентов за границей в своих представителей, создал свой флот. Получив такую власть, он начнет единолично проводить внешнюю политику…

— Нет, не единолично. Совет министров — это система сдержек и противовесов. Ему придется считаться с мнением других министров, если он захочет оставаться главой правительства.

— Главой? Ты уже все решил? Хочешь отдать державу в руки этого либерала?

— Сергея Юльевича можно уравновесить, назначив Плеве министром внутренних дел. И связать его программой реформ с четко очерченными направлениями.

Я не изобрел велосипед. На самом деле все это будет сделано, когда страну захлестнет революция. Именно в такой конфигурации и с Витте во главе.

При Александре II Совет министров действовал параллельно с Комитетом министров, причем под председательством самого императора и как самый важный элемент механизма принятия важнейших государственных решений. В 70-х он собирался все реже и реже, при хозяине этого тела заседания и вовсе прекратились.

Придворная камарилья и многие сановники видели в идее единого коллегиального правительства покушение на принципы самодержавия. Слепцы и безумцы!

Сейчас, чтобы протолкнуть мою идею, придется бросить консерваторам подачку. Она будет заключаться в сохранении за императором права назначения и смещения министров и председателя, а также права изменения или отмены любого распоряжения Совета министров.

Но предупрежу Ники, чтобы он давал возможность министрам развернуться и выполнить задуманное. А вот если они начнут вилять, тогда — да, гнать поганой метлой.

Все это я изложил подробно Сергею и попросил его поддержать это начинание. Великий князь поначалу был против, но потом уступил.

Исходи эта идея от любого другого, он точно встал бы на дыбы. Но меня брат уважал, привык доверять моему чутью, вернее не моему, а настоящего Александра. И, конечно, сыграли роль мои пророчества. Слишком они были страшными и в то же время похожими на правду — такими вещами не шутят.

— Я сделаю, Саша, обещаю.

Теперь оставалось лишь все подготовить, чтобы убедить Ники в целесообразности этого шага. И одновременно накинуть узду на Витте.

Но это — завтра. На сегодня уже хватит словесных баталий. Разговором с братьями я остался доволен настолько, что заслужил небольшую передышку. И посвятить ее решил самым близким — супруге и детям. Они заслужили немного внимания мужа и отца.

Больше всего на свете из еды Александр любил соленые огурцы и соус камберленд. Но и рыбу ел с большой охотой.

Когда бывал с семьей в финских шхерах, случалось, что Мария Федоровна засучивала рукава и вставала к плите, превращаясь на короткое время из императрицы в кухарку. Могла сама пожарить камбалу или почистить картошку. Все ради любимого мужа.

Поэтому никто не удивился, когда я, вернувшись с Сергеем в Ливадию, предложил устроить семейный пикник и запечь рыбу на углях.

Больше всех возбудился Мишка. Вот-вот шестнадцать, а детство еще в одном месте играет.

— Ну ее, эту рыбу! Картошка! Давайте запечем в золе картошку. Как раньше.

К нему присоединилась Оля, а вслед за ней и Жорж.

Я сделал вид, что пребываю в глубокой задумчивости, но потом сдался.

— Не возражаю против печеной картошки. Но и рыбу приготовим.

Мы отправились в парк, когда мне доложили, что все готово. Повара собрались подогнать походную кухню, чтобы на пленэре развернуть скатерть-самобранку. Эти умельцы от плиты навострились прямо в лесу, на царских охотах, готовить самые сложные блюда.

Я отказался.

— Нам нужна только рыба и картошка. И костер.

Слово царское — закон (хотя бы здесь, в Ливадии, ха-ха). Слуги засуетились, все подготовили в лучшем виде.

Костров оказалось аж два. На одном поспевали угли из грушевых полешков, посверкивая багряными вспышками и наполняя воздух нежным ароматом со сладковатой нотой. В другом дотлевала большая куча осенней листвы и мелких веточек, собранных садовниками в ливадийском парке.

Горячая зола отдавала дымной гарью, но этот поначалу неприятный запах потом трансформируется в отличную приправу для картошки. А жаркий пепел послужит замечательным изолятором, придав печеным клубням насыщенный, почти ореховый вкус. Конечно, была бы фольга, можно было обойтись и углями. Но — нет! С золой ничто не сравнится, она великолепный повар.

Главное — не суетиться, не трогать «колыбельки» с картошкой раньше времени, дать жару сделать свою работу.

Миша, Жорж и Ники вооружились длинными прутиками и, энергично разгребая золу, выкапывали ямки. Забрасывали туда вымытые клубни. Потом аккуратно их запечатывали сверху. Действовали сноровисто, словно и не царские дети, а деревенские парни, решившие себя побаловать печеной картошкой на ночном выпасе лошадей.

Стол, к моему неудовольствию, накрыли белой скатертью и заставали посудой, доставленной в походных футлярах. Молодой повар с военной выправкой притащил корзину ставриды утреннего улова, обложенной для сохранности льдом, и замер в ожидании моих указаний.

— Тебя как звать, молодец?

— Харитонов я, ваше императорское величество, — гаркнул парень, вытягиваясь в струнку.

— Служил? — догадался я, вглядываясь в почему-то знакомые черты.

— Так точно, ваше императорское величество! Только что демобилизован с флота. Вернулся к прежнему месту службы.

Забавно. Получается, поблажки придворной челяди не положены.

Меня вдруг осенило. Это же наш дорогой Иван Михайлович, только очень молодой. Тот самый повар, кормивший царскую семью в Ипатьевском доме, проявляя чудеса кулинарной смекалки. Его расстреляли вместе с остальными.

К горлу подкатил комок. Я вздохнул, справившись с минутной слабостью, и обратился к повару более-менее бодрым голосом:

— Ты вот что, Харитонов… Запекал когда-нибудь рыбу на рожнах?

Бывший моряк смутился. Ему, похоже, куда проще было изготовить лососину майонез, чем такое примитивное лакомство, знакомое многим рыбакам.

Пришлось провести короткий кулинарный ликбез.

Парень схватывал все на лету. Сбегал в парк, нарезал прутьев нужной формы и размера, счастливо избежав проклятий от садовников. Почистил ставриду. И очень скоро вокруг костра с углями, пылающими жаром, прямо в землю были воткнуты деревянные шампуры с рыбой, проткнутой от рта до хвоста. Второй вариант — когда ставридку, разрезанную вдоль спинного плавника, распластывали на рожене с помощью поперечной палочки. Ничего сверх сложного, главное — чтобы «шампуры» случайно не упали. И очень вкусно, с дымком.

— Мы так никогда не делали, но мне нравится, — одобрила Минни. — Нечто подобное есть в Баварии. Steckerlfisch.

Дети, дождавшись картошки, лопали ее с бОльшим удовольствием, чем рыбу. Макали в соль, рассыпанную на ценных фарфоровых тарелках, мазали сметаной, чухонским маслом с ледника. И расхваливали.

Не отставал от них и старший брат — Николай оказался большим любителем печеной в золе бульбы. Ее он употреблял под рюмочку анисовой водки.

Младший сын, не имевший еще права на спиртные напитки, хитро улыбнулся.

— Папа, напомни нам, как ты на войне анисовый ликер прозвал?

— Михаил! — строгим голосом осекла его Мария Федоровна.

Я слегка растерялся, но, покопавшись в памяти Александра, нашел нужный ответ.

— Скажу, если ты мне голени почешешь. Сил нет терпеть этот зуд.

— Договорились! — Миша широко улыбнулся, предчувствуя веселье. — Сбегаю во дворец и принесу платяную щетку. От нее тебе вреда не будет.

— Только Вельяминову не сообщай.

— Могила! — поклялся сын. — Ну, говори!

— Пердунец.

Дети покатились от хохота. Минни улыбнулась и не стала ругаться. Сделала вид, что ее внимание поглощено разделыванием ставридки на кусочки.

Я приготовился ждать, когда Миша принесет щетку и доведет меня до экстаза. Вот такая у нас, царей, странная жизнь — сидим за белоснежной скатертью и лопаем печеную картошку и простецкую рыбу с дорогого фарфора. И в тайне от врачей, оглядываясь, пытаемся чуть-чуть кайфануть.

— Минни, как ты смотришь на то, чтобы совершить морскую прогулку в Севастополь?

Мария вздернула голову, заглянула мне в глаза.

— Флотский смотр?

— Да! Хочу морякам напутственное слово сказать. А вы прокатитесь по морю. Погода чудесная.

Мы, не сговариваясь, оглянулись на море, хорошо видное в просветах между деревьями. Легкие барашки штурмовали берег, до нас доносился еле слышный шум прибоя.

— Хороший план, мой ангел. За исключением одного. Где же мы возьмем яхту?

Этот вопрос застал меня врасплох. Доступные «файлы» памяти Александра выдали мне неожиданный ответ.

Оказалось, что собственной яхты у императора на Черном море не было, только на Балтике.

Вернее, когда-то была, «Ливадия». Вот только она давно стояла на приколе, избавленная от роскошных салонов. Очередное детище адмирала Попова, помешанного на круглых кораблях. Изобретатель смешных «поповок», он и к проектированию царской яхты руку приложил. Она дала течь при первом же сильном шторме. Разгневанный Александр плюнул, отказался от «Ливадии».

Остался в итоге без прогулочной черноморской яхты и не особо по этому поводу грустил. Возможно, потому, что он, вопреки расхожему мнению, не очень жаловал Крым, особенно летом. Жарко ему было здесь с его-то комплекцией.

Но в результате — смех и грех — 21 сентября повелитель великой державы добирался до Ялты из Севастополя на пароходе Добровольческого флота.

Положение должен был исправить «Штандарт», заказанный в прошлом году у датчан. Корабль планировался шикарным, но до его спуска со стапелей мне не дожить.

— Какая жалость, Минни, что мне не суждено вступить на борт «Штандарта», — вздохнул я. — Уверен, эта яхта покорит всех, кто ее увидит, а Николай полюбит ее всем сердцем. Датчане расстараются для своей обожаемой принцессы.

Эти слова вызвали у жены легкий вскрик, она никак не могла смириться с моей близкой смертью.

— Папа! Я принес! — Михаил несся к нам вприпрыжку, размахивая щеткой и предвкушая незабываемое развлечение. Защекотать отца до колик — что может быть веселее?

Пока сын до меня не добрался, я поспешил сообщить жене:

— Послушай, Минни. Я еще поборюсь, но нужно быть готовыми к худшему. Если меня не станет, тебе придется взять на себя часть моих обязанностей. Стань сыну надежным советчиком, постарайся оградить его от влияния людей, желающих свернуть с предначертанного мною пути.

Мария Федоровна удивилась.

— Откуда мне знать, что ты задумал? Вижу, многое меняется прямо на глазах.

— Об этом, дорогая, ты узнаешь завтра.