Глава 21

Медведь надвигался, бесшумно проминая снег и явно намереваясь атаковать. Счет шел на секунды.

Мой крик запустил новый сценарий охоты. Все развернулись и замерли. На секунду охотников словно парализовало.

— Никитин, вперед! — первым отмер Ваня Иванов и принялся вытягивать ситуацию.

Шатун, перестав таиться, с глухим шипением ломанулся через кусты и сугробы прямо на нас, опустив голову — огромный, но удивительно быстрый. Рогатчик тут же бросился ему навстречу.

Сделал выпад.

Стальное лезвие ударило зверя в плечо, но глубоко не зашло, уперлось в кость. Медвежья лапа с феноменальной мощью врезала по рогатине. Сухое древко переломилось пополам. Никитин закувыркался в сторону.

От впавшего в ярость косолапого, пятная снег, разлетелись рубиновые капли.

В то же мгновение все звуки перекрыл жуткий рев. Неподалеку, на поляне, где мы завтракали, испуганно заржали в ответ лошади. Медведь поднялся на задние лапы, мотнул головой и заревел снова — как лесной царь, впавший в бешенство.

Хозяин леса напрасно сбил себе темп. Имея все возможности стопать меня или Сашу стремительным броском, он предпочел нас напугать.

Глухо ударил выстрел. Еще один. Мой. Сам не понял, как развернулся, как нажал на спусковой крючок. Все делал на автомате.

Но ни первый, ни второй выстрелы зверя не уронили.

И тогда Саша, сбросив оцепенение, вступил в бой. С удивительной для его комплекции скоростью он прыгнул к медведю и глубоко вонзил свою рогатину в подставленное брюхо. И тут же опер свободный конец в землю, вернее в растоптанный снег.

Я замер от ужаса. Ненадежная опора! Малейшая случайность, рогатина не выдержит напора, и зверь разорвет Сашу в клочья. А страна лишится наследника! Тогда история России покатится по иным рельсам, попадет в немощные руки Николая и в загребущие — регента Владимира с его хищницей-супругой.

Раскрытая пасть, жёлтые клыки, взметнувшиеся лапы с жуткими когтями, глаза, в которых читалось только одно желание — убивать.

Выстрел!

Над плечом вжикнула пуля.

Рев наконец оборвался. Зверь обмяк. Навалился на рогатину.

Саша стоял, вколотив намертво ноги в ненадежный наст.

— Готов! — уверенно вымолвил Иванов. — Как же вовремя вы нас предупредили. Моя оплошка. И простите, государь, что пришлось так стрелять. На одной линии оказались.

Саша надавил на рогатину, и мертвый медведь с глухим шумом обрушился на снег.

Голова, такая страшная всего полминуты назад, упала, придавив сугроб одной стороной. Глаза были закрыты.

У Герздорфа вырвался полувсхлип-полустон. Ноги его не держали. Он совсем не по-баронски плюхнулся на задницу. Сорвал с руки перчатку. Зачерпнул снега и протер пылающие щеки, бездумно пялясь куда-то между деревьев. Ему открылось, какой опасности мы избежали, вот нервы и не выдержали.

Я бы последовал его примеру с обтиранием лица снегом, но положение обязывало сохранять лицо. Сделал лишь пару глубоких вдохов-выдохов.

— Государь, что с вами⁈ — ко мне бросились личники.

— Все нормально. За сына испугался.

Цесаревич победно, жизнерадостно засмеялся. Его распирал кураж от выигранной схватки.

— Вот это я понимаю — охота! Иванов, спорим, что моя рана оказалась смертельной?

— И спорить не буду, ваше высочество! Конечно, ваша. Тут и проверять нечего, — дипломатично отвечал унтер-егерь, уже осматривавший Никитина.

— Что с ним? — спросил я, поднимаясь и отряхиваясь от снега.

— Живой, царь-батюшка, живой, — откликнулся сам Никитин. — Не серчайте, подвел я вас…

— Глупости не болтай, — рассердился я.

— А печеночки вашей любимой? — вклинился унтер-егерь, ловко уводя разговор в сторону и вынимая из ножен широкий охотничий нож. — Вы же медвежью печень уважаете.

— Первый кусок Саше. Его добыча.

— Папа! У тебя тоже трофей имеется, не забыл? — деланно возмутился сын, сверкнув глазами.

Я оглянулся на первого убитого медведя. Действительно забыл за всей этой кутерьмой.

— Твой лучше, — польстил сыну.

— Так вы тоже стреляли, государь, — впервые дал промашку Иванов, демонстрировавший прежде тонкое чутье придворного егеря. — Мы потом проверим, чья пулька или рогатина решила исход.

— Не болтай! Делом займись, Пойдем, Саша, пропустим по чарке. Нам сейчас нужно.

Ветер прошел по верхушкам елей. С неба медленно посыпался редкий снег. Не зря егеря пялились в небо в начале охоты. Снежинки падали на убитых медведей и не таяли.

На поляне горел жаркий костер. Водка пилась как вода. Аппетитно пахло печеным мясом.

Охотники делились впечатлениями, хвалились былыми подвигами, позабыв о минуте страха. Больше всех заливался соловьем Герздорф.

Две мохнатые туши — одна меньше, другая крупнее — были разложены с растянутыми в стороны лапами, чтобы мы могли полюбоваться на свои трофеи. В глазах убитого мною зверя застыла печаль. Или мне так казалось.

Из леса гурьбой повалили мужики-кричане. Робко столпились на краю поляны. Поздравили меня с трофеями.

— Саша, подойди, — окликнул я сына.

Цесаревич приблизился, двигаясь боком, с закинутой назад головой. Еле заметно ею потряхивая на ходу. За эту особенность отец прозвал его «бычком».

— Ну, мужики, — обратился я к крестьянам, — выкладывайте свои беды.

Серые армяки принялись мяться, комкали в руках свои малахаи. Поглядывали друг на друга в расчете, что найдется смельчак.

Я ткнул пальцем в георгиевского кавалера, в того, кто служил с Барятинским.

— Давай ты, старый служака.

Старик выпятил грудь, набрал воздуха и… сдулся.

— Неужто страшнее царю правду сказать, чем на горные кручи Гуниба лезть под пулями мюридов? — подколол его ласковым тоном. И процитировал Некрасова:

— «Порвалась цепь великая, порвалась — расскочилася: Одним концом по барину, другим по мужику!» Так?

— Да как бы оно так, да эдак…

— Эх, ты, язык проглотил! А ну как положено делай рапорт! — обругал старика другой отставной солдат.

«Кавказец» упрямо тряхнул головой в треухе, и тогда за него пришлось отдуваться «азиатцу»:

— Верно, царь-батюшка, молвил. Помещик наш боле глаз в деревню не кажет. Не может от поместья прокормиться. Таперяча нам только зубы на полку класть. Работы нету. Где рублик-то перехватить? Где рожью одолжиться? Стоят господские поля брошены, березою зарастают, а нам сплошной с того убыток.

— А на заработки отчего не уходите?

— До нови не продержимся, царь-батюшка. Уж не знаем, как детей прокормить. Стариков, старух с детишками посылаем «в кусочки»…

— Христорадничать?

— Нет, царь-батюшка, обычай такой — с соседями делиться, коли хлеб остался. Подашь ломтик на три куса, глядишь, и с тобой поделятся, когда нужда придет.

— А если нету запасов ни у кого в деревне?

— В соседние поедут.

— И в город?

— Не, в городе странники побираются.

— Неурожайным вышел год?

— На Смоленщине, говорят, куда хужее. Голод там. У нас-то хорошо хлеб родился, благодетель. А все одно не хватает. Везут хлеб мимо нас к немцу, оттого и дорог он. Нам не по карману.

Обступили, загомонили все разом:

— Травушки зеленой, весенней ждем не дождемся. Детишек подкормить.

— Грядет светопреставление!

— Как «чугунка» появилась, дрова в цене упятирились. Замерзаем!

— Скот пасти негде, все луга у барина.

— Волость сильно налегает!

— Имущество продают за недоимки…

Н-да, наболело у мужиков.

— А ну ша! — прикрикнул на нытиков «кавказец». — Нашел — молчи, потерял — молчи, увидал — молчи, услыхал — молчи.

Мужики попритихли.

— Пьете много? — показал я улыбкой, что не серчаю.

— Ну как не выпить в светлый праздник? — ответил за всех «азиатец». — Но отпетых пропойц средь нас отродясь не бывало. Святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны — как не выпить? Но не больше.

— Фельдшеры есть? Помогают?

— Да на что они? Когда в армии служил, промеж нас так водилось: не дай тебе Бог в гошпиталь загреметь. Уморят! Виданное ль дело, лекарства глотать.

— А ну как болячка прихватит? Чем тебе аптека не угодила?

— Отлежусь! А не сподобит Господь, так то его воля. А лекарство… Толку с него, коли без наговора?

Мужики дружно закивали — не лечит, ежели без наговора. Наговор — всему голова.

— Ты же в армии, старик, отслужил. Отчего такое мракобесие? — не выдержав, вмешался цесаревич.

Отставной солдат потупился.

— Просвещение нужно, — пояснил я сыну. — Старое отмирает с большой неохотой. Здесь могли бы помочь земства, гласные к крестьянам ближе всех. Вы, как, мужики, в выборах участвуете?

«Кавказец» вдруг отмер.

— Баловство одно эти выборы! Только от работы нас отвлекают. Таскайся в волостное правление. А в сорока саженях кабак. Ясно, чем те выборы в земства заканчиваются. На тебе, ходи вверх ногами!

— А за кого голосуете?

— На кого волостной староста или писарь укажут, за тех и голосуем.

— Вот тебе, Саша, пример демократии, — обернулся я к своему «бычку». — Как была Россия при батюшке в руках двадцати пяти тысяч столоначальников, так и осталась. Только вывеска сменилась. Победоносцев тебя выборами пугал?

Саша кивнул.

— Опасается революционной агитации, — сказал цесаревич. — Боится, что они выберут не тех, кого надо.

— Эти мужики? — развел я руки. — Долдон, твой Победоносцев. Что он понимает в русской деревне?

В эту минуту Герздорф позвал меня к костру, закуска вот-вот должна быть готова.

Мне хотелось обсудить с Александром рассказанное мужиками, объяснить, в чем не прав его бывший учитель. Да пока не вышло. Скрывая злость, я вежливо поблагодарил крестьян за честные речи.

— Кто-то скачет, — Иванов хоть и колдовал над углями, вращая нанизанные на прутики кусочки очищенной от пленок и желчных протоков печенки, но бдительности не терял.

На поляну влетел всадник, замотанный в башлык. Осадил коня. Тот тяжело дышал боками, нервно перебирал ногами. От него повалил пар.

— Срочная телеграмма из Петербурга!

— Что там? — спросил я лениво, не желая отходить от костра.

— Страшный взрыв в городе! Многочисленные жертвы.

Веселые охотничьи байки и заливистый смех у импровизированного стола резко оборвались. Я пораженно замер. Приподнятое настроение как корова языком слизала.

Первое, о чем подумал — а что если раньше времени, из-за моего вмешательства, открыли динамитную мастерскую Кибальчича? И это не инсценировка, а реальная трагедия?

Тогда ниточки к подполью оборваны, расследование Судейкина может зайти в тупик, и теперь непонятно, откуда следует ждать удара.

Правда, есть вариант, что взрыв носит бытовой характер, но в это я особо не верил. Газовые баллоны еще в домах не появились.

Текст телеграммы ясности не внес. Пострадал дом № 5 на Тележной улице, принадлежащий купцу Пирогову, потомственному почетному гражданину. Уничтожен целый подъезд. Погибли или ранены более дюжины человек, включая прикомандированного в 1-му участку Александро-Невской части коллежского асессора Рейнгольдта, околоточного Зюзюкина, городовых, помощника пристава и дворника Мирона Сергеева. Точное число пострадавших жильцов устанавливается.

Значит, видимо, все-таки полиция спровоцировала. Попытались пробиться в квартиру — раздался взрыв. И подъезд с людьми взлетел на воздух.

Кто ж так безграмотно сработал? На Судейкина совсем не похоже. Он бы, я уверен, проводил аресты на улице. А в квартиру стал бы ломиться, только все заранее разведав. Киевская история со стрельбой его многому научила.

— Нужно срочно возвращаться, — известил я охотников.

Какая жалость, что все так повернулось. Медвежья охота сблизила меня и сына. Что говорить — пережитая вместе опасность всегда сближает. В нашем случае она помогла сломать некий лед, возникший из-за женитьбы императора на Долгоруковой. И вот напасть: вместо того чтобы продолжить разговор по душам, я весь погрузился в мысли. На обратном пути, в поезде, толком и не поговорили.

Сын что-то рассказывал о своем желании реформировать военный костюм, придать ему русскость, а еще внедрить полюбившуюся ему на войне круглую болгарскую шапочку. Тема с формой была, безусловно, важной, но не ко времени.

Я слушал вполуха, отвечал невпопад. Александр заметил и прекратил разговор. Так и доехали до Петербурга в напряженном молчании.

На вокзале меня встречал озабоченный Лорис-Меликов.

Усадив его в свою карету, я попрощался с сыном. Принялся допрашивать министра об обстоятельствах дела, пока мы мчались по вечернем Петербургу.

Михаил Тариэлович окончательно лишился благодушия. Его безграмотному самомнению об успокоении России был нанесен слишком мощный удар, чтобы и дальше витать в облаках, уповая на либеральные уступки. Похоже, он не исключал и своей отставки, как несправившегося.

Хотя с отставкой пока погожу, он мне еще нужен.

— Докладывай! Что явилось причиной взрыва? Это тайный склад взрывчатки, динамитная мастерская или трагическая случайность?

Министр опасливо и сдержанно сообщил подробности. На мой вопрос он точно ответить не мог, но случайность исключал. Полиция шла на конкретный адрес, внушающий подозрение.

Взрыв прогремел на третьем этаже, в квартире № 5, которую снимала чета Саблиных. Еще там присутствовали двое неизвестных. Опознать их не вышло. Тела изуродованы до неузнаваемости.

Все погибшие полицейские толпились на лестничной клетке. Вероятно, ждали, пока местный дворник вскроет топором дверь. Вот этой дверью им и прилетело. А потом обломки сверху, обвалившийся лестничный пролет. Просто чудо, что смогли откопать и спасти околоточного Зюзюкина и двух городовых.

От взрыва очень сильно досталось и квартирам выше и ниже этажом. Их жильцы отделались контузиями и ранами разной степени тяжести. Всего таких пострадавших оказалось восемь человек. Случись все рано утром или вечером, цифра увеличилась бы вдвое, причем за счет детей, которые на момент взрыва в доме находились в гимназии. А взрослые мужчины — на службе. Так что больше всего досталось прислуге.

— Погибшая женщина была беременной, — хмуро сообщил в самом конце Лорис-Меликов.

Это известие открыло мне глаза на случившееся. Я плохо знал детали движения народовольцев, но эту историю хорошо запомнил. Уж больно она отдавала абсурдом.

Да, взорвалась именно динамитная мастерская Кибальчича. Та самая, которая, не случись моего вмешательства, была бы раскрыта через несколько дней после гибели Александра. Тогда обошлось без серьезных жертв. Хозяйкой конспиративной квартиры являлась не то Геся, не то Геля Гельфман. Еврейка, примкнувшая к подполью, которую народовольцы использовали как расходный материал. Именно она вынашивала ребенка.

Уже тот факт, что Кибальчич мастерил свой «гремучий студень» в комнатах поблизости от беременной женщины, ярко живописует все это подполье, которым потом так восхищались.

Улицы в честь его «героев» называли, книжки хвалебные писали. Нашли кем восхищаться… Это же реальные упыри! Не щадившие никого — ни себя, ни сподвижников.

Но суть не в этом. А в том, что, когда полиция пыталась войти в эту квартиру, внутри раздались шесть выстрелов. Потом дверь открылась, на пороге стояла Гельфман, просящая о помощи. А в комнате на полу лежал человек в крови. На подоконнике обнаружили две банки со взрывчаткой.

Гельфан уверяла, что Саблин, ее сожитель, застрелился. Врач, проводивший обследование трупа, обнаружил три огнестрельные раны на голове.

Интересный метод самоубийства — несколько раз выстрелить себе в голову. Но почему-то никто не стал развивать версию, что убийцей могла быть только Гельфман. И даже выяснять, куда были направлены остальные три звучавших выстрела.

На суде женщина пыталась объясниться, уверить своих товарищей, что она не убийца. Ей не дал этого сделать судья. Первоприсутствующий трижды ее останавливал, говоря, что в компетенцию суда не входит расследование обстоятельств смерти Саблина.

Почему??? Меня этот вопрос весьма занимал.

Как-то в голове не укладывалось, что и полицейские, и прокурорские упорно пытались эту историю замять. Здесь наверняка скрывалась какая-то тайна.

Как вариант — никаких тайн, а просто полиция продемонстрировала вопиющий непрофессионализм. Ведь хватило же у правоохранителей ума переться на квартиру в жилом доме, зная, что там может быть динамит. Чудные они, если не сказать больше.

Эта Гельфман родила в заключении и потом умерла от родильной горячки. Помощь ей не предоставили. Подполье за это уцепилось и всячески поливало помоями власть придержащих. И технично опускало все порочащие его детали.

В эту игру можно играть, перевернув доску. Мое вмешательство уже пустило эту историю по новой дороге.

Погибла беременная женщина. Страшная трагедия. Но не только…

Не хочется быть столь циничным, однако эта трагедия действительно будет хорошим инфоповодом для атаки на подполье.

В этом времени нет ни телевизора, ни радио в каждом доме. Так что мозги электорату придется промывать через прессу.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.