Глава 20

Вау-эффект от моего визита на похороны Достоевского вышел что надо. Уже сам факт появления государя при полном отсутствии любого чиновника крупного ранга, не считая Победоносцева — это народ оценил.

Что касается речи, то с ней все сложнее. Уж больно она напоминала пощечину так называемой широкой общественности. Непонятно, что от меня ждали — не то приглашения всем подряд заходить на чаек в Зимний, не то обещания конституции прямо у гроба Федора Михайловича… Который парламентаризм на дух не переносил и считал, что у России свой, особый путь. В принципе, так оно потом и вышло — путь был наособицу, совсем не европейский и, увы, вовсе не тот, о котором грезил автор «Записок из Мертвого дома».

Либеральные газеты наперегонки обсасывали отдельные фразы моей речи. Особенно упирали на слова об отживших формах общественного уклада. И на мое прямое обращение к интеллигенции.

Те, кто поумнее, сообразили, что в нем содержался намек на прямую ответственность образованного класса за происходящее в стране. А те, кто с головой не дружит… Ну, для таких даже специальное название придумали — «русский интеллигент». Эти несли разную околесицу, пряча ее за красивыми фразами. Их послушать, Россию спасет только привлечение широкой общественности к прямому управлению государством. Можно подумать, если страну нарядить в европейский фрак, она тут же, как один человек, попадет в рай земной, а реки в кисельных берегах потекут парным молоком.

Хоть один такой подобный умник брался за коровье вымя? Болтают о социализме, но держат домашнюю прислугу. Разглагольствуют вслух о Ницше и Фейербахе, о праве сильной личности, а мечтают о прибавке казенного жалования. Ругают власть, а случись беда, кричат: «полиция, на помощь!»

Нет, ребята, каши с вами не сваришь, и в разведку я с вами не пойду. Лучше приглашу к себе Александра Николаевича Энгельгардта и с ним потолкую, как мужицкой Руси карабкаться к светлому будущему. Его «Письма из деревни» куда ценнее, чем литературно беспомощные опусы Чернышевского.

Помимо всего прочего, моя речь смутила и правых. Победоносцев рвался со мной встретиться, но я уклонялся. Неужели консерваторы решили, что пришло их время?

Вот уж точно «консервы»! Знают ли, что от долгого хранения банки пучит, и выходит смертельное яство?

Тем не менее, я знал, чувствовал и верил, что слова мои не пропадут бессмысленно. Что они способны спасти немало жизней. Вырвать из наваждения или на худой конец посеять сомнения в правильности избранного революционерами пути. Нельзя позволить, чтобы восхищались людьми вроде Желябова или Халтурина. Чтобы жаждали пойти путем Перовской или Фигнер. Хватит нам одной Засулич. Скольких ее пример сподвиг на безумство? Товарищ Сталин как-то сказал: «Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, то воспитаем террористов». И я с ним был полностью согласен. Александр II и его окружение выпустили джина из бутылки. Нужно затолкать его обратно во что бы то ни стало. Кто знает, быть может юный Саша Ульянов прочтет мою речь и задумается. И даст клятву посвятить себя любимой химии. И не станет покупать взрывчатку на деньги от продажи золотой гимназической медали. Не попадется в руки стражей порядка, не взойдет на эшафот. Как тогда сложится судьба его брата Володи?

Об этом я думал по дороге на вокзал, на котором меня поджидал императорский поезд.

«Бортов № 1» у царя было несколько. Один — на тележках под узкую европейскую колею. Другой — для путешествий по стране — был спроектирован, соответственно, под широкую колею, российскую. В нем было 15 вагонов разного класса и назначения, а императорский, темно-синий, выделялся невероятной двадцатипятиметровой длиной.

Поскольку ехать нынче предполагалось недалеко, мне подогнали иной состав, пригородный. Он включал восемь вагонов: «Красный салон», столовую, министерский, салон-вагон первого класса, кухню, два вагона второго класса для прислуги, багажный.

Зачастую на охоту отправлялись большой компанией, вместе с гостившими иностранными принцами да генералами. Но в этот раз мы ехали узким кругом, только я и сын.

Но даже в этом случае пришлось брать с собой временно исполняющего обязанности обер-егермейстера барон Герздорфа и кучу прислуги. Увы, такова монаршая доля. Нет у нас, царей, возможности отправиться на охоту по-простому, прихватив с собой ящик пива и ружья.

Я поднялся в салон-вагон, сразу оценив его богатую отделку — дорогую инкрустацию дверей, шелковые драпировки, хрустальные светильники и изящную мебель. Поздоровался с сыном и бароном.

Цесаревич кивнул на охранников, которые поднялись в вагон вместе со мной.

— Думал, мы в карты поиграем. Но не твоих же драбантов за стол звать, чтобы пульку расписать, — недовольно протянул сын. — Папа, великие князья ропщут. Считают, что ты слишком переусердствовал со своей охраной. «Никогда, — говорят, — русские цари не отгораживались от народа». Ладно Кох и казачий конвой, мы к ним привыкли. Но еще три личника-офицера…

Новички-охранники, прапорщик и два поручика из гвардейских полков, немного растерялись, не зная, куда приткнуться. В итоге засели в другом конце салон-вагона перекинуться в картишки.

— Чем еще недовольна родня? — весело спросил я сына, снимая башлык, круглую шапочку с зеленым верхом и короткую, до колен, шинель с генеральскими погонами.

Александр замялся. Так и не решился поднять тему насчет Кати.

Придется ему помочь. Приводным ремнем семейного конфликта выступали великие княгини, с ними я сладить не смогу. С тем же успехом можно было в советское время убеждать не злословить околоподъезных бабулек, этих непробиваемых хранительниц нравственности. Но Саша — мужик, ему хватит честного разговора.

— Садись, поговорим, — я кивнул на отдельный столик для карточной игры. — только подожди, пока я переоденусь.

Окликнул Герздорфа:

— Барон, не пора ли отправляться?

— Сейчас распоряжусь.

Я позвал с собой Коха, и мы прошли с ним в Красный салон через межвагонную гармонику, обитую изнутри синим шелком. Малиновые тона салона навевали мысли о борделе, и задерживаться здесь не хотелось.

Штабс-капитан помог мне избавиться от двойной кольчуги.

«А жизнь-то налаживается», — припомнил я старый анекдот и рассмеялся.

Расправил плечи, хрустнул лопатками и, словно сбросив 10 лет, а не полпуда железа, легким, танцующим шагом вернулся к сыну в салон-вагон.

Когда на часах пробило 21.30 наш небольшой поезд тронулся.

За окнами мела февральская метель, а в вагоне было тепло и уютно. В хрустальных бра горели свечи, бросая причудливые тени на обтянутый белым атласом потолок.

— О чем же ты хотел поговорить? — прервал молчание сын.

— О многом…

Я взял многозначительную паузу, внимательно наблюдая за цесаревичем. Думал, что ему сказать, какую информацию открыть. Если предположить — бррр! — что террористам удастся меня укокошить, это один вариант. Если нет — то другой.

Из Александра Александровича получился хороший царь. Его любили поливать грязью, особенно в советское время, совершенно упуская из виду, в каком состоянии ему досталась страна и в каком он ее передал Николаю. Не скажу, что в идеальном, но все ж таки в 94-м Россия уверенно смотрела в будущее. Народовольцев разгромили. Положение империи на мировой арене было крепко, как никогда. Она не только справилась с тяжелым экономическим кризисом начала 80-х, но мощно двигалась вперед.

Кто знает, как бы все сложилось, не заболей Александр III нефритом? Правы ли те, кто утверждал, будто Александр вырастил колосса на глиняных ногах? Хватило бы ему ума вовремя оценить все опасности? Приструнить Витте? Грамотно разобраться с дальневосточными проблемами? Не допустить острых социальных конфликтов? Все это очень непростые вопросы, ответа на которые получить нельзя.

В 1894-м я уже создал новый вектор русской истории. Худой или добрый, никто не скажет. Теперь у меня второй шанс. И если все сложится удачно, мне не нужно пока наставлять Александра. Сам с усами. Лишь бы пока не мешал.

— Я не собираюсь возлагать этот ужасный крест на Гогу, — нарушил, наконец, молчание.

Александр вздернул голову.

— Да, да, не верь сплетникам. Ты и только ты мой наследник, — успокоил я сына. — Если что-то меня и тревожит, то это Владимир, которого запланировали назначить регентом.

Цесаревич бросился защищать брата.

— Чем плох Володя? Его моральные качества…

— Его супруга Михень крайне властолюбива. Сам скоро поймешь. Лучшей кандидатуры, чем великий князь Михаил Николаевич, не придумать.

— Он всего лишь отличный исполнитель.

— Ну и прекрасно. Оставишь ему подробные инструкции. И он их будет скрупулезно выполнять.

— К чему этот разговор? — насупился Саша.

— К тому, что все под богом ходим. Ты спросил, зачем охрана. Объясню. Меня в самом ближайшем времени собираются убить, а ответственные за мою безопасность люди будто нарочно ничего не делают. Будто только и ждут моей смерти.

— Неправда! Такое исключено!

— Ой ли? Если я скажу, что дни считают, тоже не поверишь?

— Конечно, не поверю!

— А между тем такие разговоры ведутся в петербургских гостиных.

Я замолчал. Потрясенный сын не знал, что сказать.

Из уголка, облюбованного офицерами и охраной, доносилась беззлобная ругань. Герздорф, горячась и пыхтя, как самовар, чертыхался, что остался без взятки при верных пяти, что червовая масть превратилась в его проклятие. Мои телохранители над ним подтрунивали, заверяли, что не стоит приписывать бездушным картонкам капризный нрав.

«В вист играют», — догадался я.

— Давай не будем о смерти. Поговорим лучше о секретном совещании, которое настолько секретное, что о нем уже судачит вся Россия. Что думаешь о предложениях Лорис-Меликова?

— Честно?

— Да!

— Нахожу их крайне опасными. Недаром пошли слухи о скорой конституции. Говорят, что ее объявят в 20-летнюю годовщину отмены крепостного права, 19 февраля. Новое договорное соглашение между русским народом и династией Романовых — вот о чем грезят.

— Чепуха! Ты мою речь на похоронах Достоевского читал?

— Да.

— Есть ли в ней хоть слово о конституции?

— Нет.

— Ты считаешь, что умеренные предложения Лориса-Меликова чем-то опасны?

— Да, они внушают ложные надежды.

Я рассмеялся. В свое время Сперанский был готов зайти куда дальше. А тут перепугались филькиной грамоты.

— Смотри на эту историю как на маневр.

— Не понял… — Александр вздернул брови.

— Что тут не понять? Пустышка! Ничего из этого не выйдет. Одна говорильня.

Сын недоверчиво покачал головой.

— Если ты настаиваешь…

— Послушай. Мне категорически не нравится, когда серьезные государственные фигуры готовы соглашаться с чем угодно, когда слышат, что я это поддерживаю.

— Но это же основа! Главный принцип самодержавия!

— То есть ты серьезно думаешь, что цари не могут ошибаться?

Он не ответил, но по глазам было видно, что я попал в точку. Как же все запущено!

— Ладно, мы уже скоро прибудем. А пока будем охотиться, подумай вот о чем: как нам другим путем подавить либеральный ропот, не прибегая к репрессиям? Без достижения общественного консенсуса Россия не сможет двигаться вперед.

— Можно сплотить вокруг престола все здоровые силы.

— «Здоровые» — это ты про консерваторов? Про тех, у кого сама мысль о переменах вызывает изжогу?

Александр пожал плечами.

— Что в них плохого?

— Например, то, что обладая исключительным положением, воруют как не в себя. И нету механизмов, чтобы их обуздать. Что на корню рубят отличные новации, ибо хотят жить по-старинке. Что недовольны ростом числа образованных людей, не понимая, что без них не может быть прогресса. Да они само слово «прогресс» ненавидят.

Александр, похожий сейчас на медведя, упрямо набычился. Я терпеливо ждал, что он скажет.

Наконец наследник разродился:

— Прогресс, прогресс, а что дальше?

— Дальше? А ты посмотри, что будет в ближайшее время с Китаем, который застыл во времени и с маниакальным упорством цепляется за старые формы отношений. Национальное унижение от сильных европейцев, потом будет взрыв такой силы….

— Ваше Величество, — окликнул меня Герздорф. — Подъезжаем. Ужинать будем?

— Нет. Я сыт. Если кто проголодался, перекусит на заимке.

Заимка, вернее охотничий павильон в Лисино, представляла собой комфортный дом, набитый трофеями. В нем традиционно ночевали перед охотой.

— Договорим на обратном пути, — немного расстроенно сказал я сыну. Слишком мало выпало времени на серьезный разговор.

На заснеженном перроне в Тосно нас встречал унтер-егерь Иван Иванов. На его груди висела золотая медаль «За спасение». Получил он ее немного-немало за спасение императора в 1872-м году.

Тогда на охоте медведь выскочил неожиданно из кустов, Александр выстрелил, но только ранил. Иванов не растерялся и метко уложил наповал косолапого. За что и был награжден.

— Нашел, Ваня, берлогу?

— Не извольте беспокоиться. Обошел повторно медведя. Ждет он нас. Кричане готовы. И ученики егерского училища тоже.

Кричанами называли загонщиков, набираемых из крестьян из окрестных деревень. Хотя поднять медведя из берлоги — дело крайне опасное, в загонщиках недостатка никогда не было. А для учащихся в Лисинском егерском училище подобная охота — отличная практика.

— Пожалуйте в сани.

От станции до Лисино путь неблизкий. Понеслись по сказочной лесной дороге с ветерком, под звон колокольчиков. В лесу совсем не вьюжило, а воздух, воздух какой! Духовитый, хоть и зима. И обычное стеснение в груди сразу прошло. Никакого сухого кашля! И сил прибавилось.

Впереди скакал всадник с факелом. Вдоль дороги горели смоляные бочки и костры, разожженные крестьянами.

Изумительная поездка! Как здорово вырваться из опасного Петербурга, вдохнуть полной грудью, посмотреть на звезды. Здесь император всегда заряжался энергией, отходил от страха покушения, и я его сейчас хорошо понимал.

Укладывался спать в приподнятом состоянии духа, чувствуя, как испаряются все тревоги.

А утром отправился на охоту.

Началась она… с завтрака в лесу.

Расположились на небольшой поляне с утоптанным снегом.

Стол соорудили из одного из санных экипажей. Выпрягли лошадей, накрыли кузов щитом, покрыли его скатертью. Неподалеку горел костер. В сторонке колдовали повара.

Завтракали стоя. Стенами нашей импровизированной столовой служили вековые ели, нарядившиеся в белое, словно невесты. Ветки берез блестели от инея. Изо ртов едоков поднимался пар.

Солнца не было, небо затянули серые тучи, скрыли от нас небесную лазурь. Егеря с тревогой посматривали наверх, опасаясь, как бы не заметелило. Иванов проверил термометр и облегченно улыбнулся.

— Минус восемь!

Его радость объяснялась просто. По заведенной традиции, если температура была ниже десяти градусов, охоту отменяли.

Ближе к концу скромного застолья послышался громкий хруст снега. Из леса вынырнула большая толпа мужиков в армяках.

Комкая шапки в руках, несмело приблизились. Хитрые, пришли за царским рублем.

Чиновник из Лисино начал по моему приказу раздавать деньги. Каждому по звонкому серебряному целковому.

Мое внимание привлекли двое старых крестьян с Георгиями на груди. Спросил их, где служили.

Один, постарше, отличился на Кавказе, получил награду за Гуниб, когда штурмовали цитадель Шамиля. Второй воевал в Средней Азии с генералом Кауфманом, брал Самарканд.

Оба прошли через рекрутчину, отслужили двадцать лет от звонка до звонка. Солдаты Империи, живая история войн Александра II. Редкие счастливцы, прошедшие «и Крым, и рым», оставшись целыми и невредимыми.

О годах тяжелейшей службы, вернее о своих полках и командирах, они вспоминали с ностальгической тоской. Как о покинутой семье, по которой до сих пор болит сердце. Помнили имена всех сменившихся за годы службы полковников. О главных начальниках отзывались благоговейно, хоть и спорили, кто больший орел — Барятинский или Кауфман.

— Да что твой князь, что твой кавказский корпус! — горячился тот, кто помладше. — У нас вона каки герои выросли. Сам генерал Скобелев!

— Скобелев — это да, всем генералам генерал, — согласился «кавказец».

— По сердцу вам Михаил Дмитриевич? — хитро прищурившись, спросил я.

— А то как же⁈ Он же наш, народный, из мужиков.

Я рассмеялся. Уж больно неправдоподобно звучала версия о простонародном происхождении Скобелева. Особенно если вспомнить, кто его дядя через жену. Ни кто иной, как граф Адлерберг — постаревший «анфан террибль» и жуткий мот.

— Барон! Выдайте героям по пять рублей!

— Так всегда по три давали…

— Не спорь.

Пока беседовал с геройскими стариками, остальные участники охоты — Герздорф и трое из телохранителей — разыгрывали между собой номера, на которых им предстояло стоять. Я в лотерее не участвовал, царский номер всегда первый, на самом краю линии стрелков.

— Начинаем? — Иванов подал уже заряженную двустволку.

Он отвел меня на позицию. Сам встал по правую руку, за левым плечом попытался пристроиться рогатчик Никитин. Но его отодвинул цесаревич Александр с более массивной рогатиной в руках.

— Не возражаешь, если за тобой встану? — спросил меня сын. — Все равно зверя на тебя выгонят.

Я покорно кивнул, чувствуя, как закипает кровь. Все же первая моя медвежья охота — немного страшно и азарта хоть отбавляй.

Саша потоптался на месте, поудобнее перехватил рогатину, представлявшую собой нечто вроде копья. Стальной листовидный наконечник с гранями по средней линии переходил в коническую втулку, а ниже, к шейке пера крепилась железная поперечина. Плюс толстое древко, с намотанным на нее серебряным галуном и кожаными полосками. На самом его конце металлическая насадка для упора.

Нужно обладать недюжей выдержкой и отвагой, чтобы с таким оружием выходить против зверя. Одно дело — выставить рогатину у лаза берлоги, чтобы мишка сам на нее сослепу налетел. И совсем другое — встать за первым номером и его страховать.

К слову, наследник с его ростом, физическими кондициями и рогатиной смотрелся очень органично — вылитый Илья Муромец.

— Погнали, Ваня! — приказал егерю.

По его сигналу в лесу начали бедокурить кричане — вопить, стучать по деревьям.

Сначала ничего не происходило.

Минуты тянулись мучительно долго. Я, прижимая к плечу двустволку, всматривался в площадку, очищенную от кустов, чтобы не мешали обзору. За плечом пыхтел Саша. Невозмутимый Иванов держал голыми руками карабин со взведенными курками. Как у него пальцы не отморозило? Мои-то даже в перчатках будто онемели.

Напрасно я скосил глаза на руки унтер-егеря. Медведь появился внезапно.

Между стройных березовых стволов взлетел фонтан сиреневого снега, и из него вымахнула темная фигура — прямо на меня.

Вдали, чуть в стороне, смутно виднелись фигуры загонщиков, двигавшихся цепью.

Не слишком большой топтыгин бежал на четырех лапах, немного склонив голову вправо. Уши опущены, маленькие колючие глаза, казалось, источали злобу.

«Мелковатый какой-то медведишко», — с некоторым разочарованием подумал я.

Во мне включились рефлексы настоящего Александра, уложившего десятки мишек. Руки направили ружье в нужную сторону, палец словно сам собой надавил на спусковой крючок.

Выстрел!

Медведь замер и беззвучно повалился на бок.

Я сделал глубокий вдох, ничего ровным счетом не чувствуя, даже легкой дрожи. Все случилось слишком быстро. И как-то… неспортивно?

— Отличный выстрел. Ронное у вас ружьишко, государь, — одобрил выстрел Иванов.

— Это как? — только сейчас ко мне вернулась способность говорить.

— А так в Сибири охотники говорят. Про ружье, способное с первого выстрела ронять зверя.

Унтер-егерь расслабился и сделал шаг в сторону медведя. Снег около головы зверя быстро краснел. Похоже, пуля вошла точно в глаз и вышла из затылка.

— Не повезло тебе, Саша, все мне доста… — по-доброму хотел подколоть сына, разворачиваясь корпусом, но продолжение подначки застряло в горле.

Мне открылось страшное.

Пока мы выглядывали приближение медведя, сзади подкрадывался другой, прячась за кустами. То ли шатун, то ли поднятый из незамеченной берлоги криками загонщиков.

Он заходил не на линию стрелков, а наискось, нам во фланг. И намерения имел самые агрессивные.

Мой выстрел его не напугал, а лишь разозлил. Крупная зверюга, куда массивнее первого. Густая шерсть его стояла колтунами, а на загривке дыбилась. Бурые бока казались черными в синеве снега. Морда — седая, в клочьях инея, с бешеным оскалом.

От Саши его отделяло не более двух десятков метров.

— Сзади!