Глава 19

— Праведный суд над господствующими общественными заблуждениями — вот в чем ценность вклада великого писателя, которого мы потеряли, — взвился мой голос над толпой, заставив людей подобраться. — Так услышьте его призыв, не забудьте о том, что он пророчил! О какой опасности предупреждал. Бесы! Бесы кружат вокруг нас, толкают неокрепшие умы на ложный путь насилия, в бездну. Им чуждо само понятие ценности слезы ребенка, ценности любой жизни. Ее они готовы отнять с той же легкостью, как выпить стакан воды. Не только мою или моих верных слуг, но и вашу, коли потребуют того обстоятельства. Никогда — слышите: никогда! — не стал бы помогать Федор Михайлович этим выродкам, давать им приют, деньги да хоть чашку чая. И уже тем более он никогда не льстил молодежи, не рукоплескал ее детским выходкам, видя, как погружается она в сатанинские глубины.

Мой горький упрек достиг цели.

Какая-то впечатлительная девушка повалилась без чувств. Студент-инженер двумя руками вцепился в длинную шевелюру. Упал на землю венок от Общества русской словесности, толстый бородач в длинной шубе бросился неловко его поднимать. Кое-кто опустил глаза, задумался, а прав ли он, мечтая о несбыточном. Заигрались либералы в оппозицию. Ну так получите еще!

— Я обращаюсь к тебе, русская интеллигенция. Опомнись! Не пили сук, на котором сидишь. Не ведаешь ты, что творишь, какие силы жаждешь выпустить на волю. Они, эти силы, тебя сметут. Раздавят или заставят служить вопреки идеалам. Отнимут то, чем дорожишь — даже свободу мыслить, как желаешь, ибо бесы всегда правы, они всегда ставят свое мнение выше другого.

— Демоны! Демоны! — закричал, перебивая меня какой-то юродивый.

Его мгновенно заставили заткнуться — все хотели услышать мои откровения.

И я продолжил:

— В России много дурного, много неустроенности, невежества, суеверия, отживших форм общественного уклада. Так боритесь с этим, не поджигая собственный дом. Созидания, а не разрушения ждет народ русский. Просвещения, а не призыва к топору. Научи ловить рыбу голодного вместо того, чтобы отнять ее у удачливого соседа. Как много полезного может сделать наша молодежь, если услышит мои слова. Я закончил!

Ответом стала тишина. Слева от меня бочкообразный господин в пальто с широким бобровым воротником, напоминающим спасательный круг, напяленный на шею, осторожно кашлянул, привлекая мое внимание. Он хотел принять эстафету, чтобы тоже выступить.

Его одернули. Людям требовалась небольшая пауза, чтобы осмыслить выступление государя.

Речь, конечно, получилась выспренной. Но на то она и речь, куда же оратору без пафоса, пусть и над могилой? Это с одной стороны. А с другой — всем сестрам по серьгам выдал, глядишь, хоть что-то посеял в сердцах. Судя по прострации, в которой пребывала внимавшая мне публика.

Сочинил эту речь я сам. Два дня мучил разум, пытаясь выдать нечто удобоваримое. И в «высоком штиле», созвучном текущей эпохе. Вчера вечером отшлифовал до конца, отказавшись от обеда, на котором мне обещали подать седло дикой козы с каким-то хитрым соусом.

Лорис так и не смог быстро организовать взаимодействие с талантливыми перьями России, а то, что притащил от своих штатных щелкоперов — от этого у меня волосы на голове дыбом встали. Так что все сам. Что вышло, то вышло.

Я подошел к вдове Достоевского. Она, этот ангел-хранитель Федора Михайловича, заслуживала царского внимания.

Произнес дежурные слова утешения. Склонился, поцеловал ей руки, совсем не думая о протоколе. И зажатый в коробочку телохранителей, двинулся в глубину Тихвинского кладбища. К неприметной калитке в ограде, за которой меня ждала карета.

Ее окружал кордон полицейских и спешенные казаки с карабинами в руках. Самое узкое место моей поездки. Именно сюда, к выходу с кладбища, опомнившись от шока, вызванного моим появлением, могли прибежать народовольцы. Ширинкин больше всего этого опасался.

Но все прошло без эксцессов, мы спокойно отъехали от Лавры.

— Во дворец? — спросил Кох.

— Нет, — я потянул за шнур, призывая Фрола остановить карету на подъезде к Николаевскому вокзалу.

Кортеж замер. Из кареты охраны прибежал Ширинкин.

— Почему остановились?

— Без четверти полдень, — я продемонстрировал начальнику охраны карманные золотые часы от английской фирмой Томаса В. Г. Томаса, подарок королевы Виктории, и постучал по циферблату. — Успеваем на развод в Михайловский манеж.

Он набрал воздуха, собрался было спорить, но быстро сообразил, что среди военных мне ничто не грозит.

— Давай за нами, — хрипло и устало бросил на ходу моему лейб-кучеру, возвращаясь к первой карете.

Колеса экипажей и подковы лошадей застучали по заснеженной булыжной мостовой. Кортеж, набирая ход, несся по воскресному проспекту. За окном мелькнул «конь, идущий с юношей» Клодта на Аничковом мосту, и кареты свернули на набережную Фонтанки. В морозной тишине со стороны Петропавловки донесся выстрел пушки.

Ровно полдень, успел!

Ворота распахнулись. Из огромного помещения дохнуло крепким лошадиным духом, вырвались клубы влажного пара. Я вступил внутрь Манежа, сбрасывая на руки Коху шинель. Остался в мундире павловцев — именно им сегодня заступать на внутренние караулы в Зимнем дворце.

— Их-х импер-ратор-рское величество изволят ех-ха-а-ать!

Ехать я еще не ехал. Только собирался. Мне подвели приготовленного коня. Правая рука на автомате ухватились за заднюю луку, лакированный ботинок — в стремя, не беспокоя лошадь носком. Гибким движением, уперевшись коленом левой ноги в седло, перенес правую ногу с вытянутым носком через лошадиный круп. И сжав бока лошади, плавно опустился в седло. В кольчугах это было непросто, но справился. Батюшка Николай Павлович из наследника отменного всадника сделал. А вот Александр Николаевич из сына — нет, богатырь-цесаревич в седле держался на троечку.

Поправил каску на голове. Огляделся.

Большие окна Манежа давали достаточно света, чтобы все рассмотреть в подробностях.

Вдоль длинной стены выстроились кавалерия и пехота — лейб-казаки в алых чекменях, кавалергарды в белых колетах, атаманцы, юнкера, лейб-гвардии егеря, курносые павловцы. Всем им, за исключением юнкеров, заступать в дворцовые караулы — внутренние и внешние. А далее шла прямая линия шинелей взводов и полурот, назначенных в городские караулы. Полковые знамена, сияние меди оркестров, слепящая белизна натертых до блеска грудных ремней, чернь гранных штыков берданок.

Напротив — пышная офицерская толпа в сверкании золотых эполет, золотого оружия «За храбрость», золотых орденов. Одно сплошное золото!

И совсем иные лица, непохожие на те, в которые смотрел на Тихвинском кладбище. Что у солдат, что у офицеров. Россия гвардейская, Россия военная — опора трона, гордость Отечества. Витязи, как на подбор. Соль земли русской. Родиной вскормленные, ее молоком, хлебом и надеждами.

Командовать разводом должен был Цесаревич — не как наследник, а как командующий гвардией. Он уже успел обойти караулы, поздороваться со знакомыми, кому-то вставить фитиль за опоздание или упущение в форме.

Его императорское высочество Александр Александрович, сын, наследник — я испытывал сложный коктейль эмоций от нашей первой встречи. И радость, и смущение. Совсем непросто столкнуться нос к носу с тем, в чьем теле я прожил чуть больше месяца совсем недавно. Чьи мысли и чувства, воспоминания, симпатии и антипатии читались как открытая книга.

Он был хорош — статный богатырь, пусть и излишне полноватый. Совсем не дряхлая развалина, в тело которой я попал.

Еще заметил легкий укор в его глазах, тщательно скрываемый. Явно из-за Юрьевской.

— Слу-уу-шай на кр-р-ра-а-а… — пронеслась под потолком манежа зычная Сашина команда.

Последнее «…ул!» вылетело как пуля — точно в яблочко. Запустило отточенный до последней мелочи механизм. Взлетели ружья, сабли, шашки, палаши. Офицеры отсалютовали белым оружием, взяв его сперва подвысь, а потом опустив к левым мыскам начищенных до блеска сапог. Загремели трубы, застучали барабаны павловцев и егерей.

Началась утомительная для меня процедура объезда строя. Настоящий Александр ее обожал, для каждой роты у него находилось ласковое слово. Особенно для финляндцев, продемонстрировавших исключительную верность долгу во время взрыва в Зимнем. Окровавленные, потерявшие товарищей, они не покинули своих постов. Мне пришлось напрячься, чтобы не выпасть из образа.

Медленно проезжая мимо стены из отвесно задранных к потолку штыков, с высоты конской спины вглядывался в лица гвардейцев, молодых и бывалых. На них горел восторг — уж не знаю, наигранный или искренний. У многих на груди награды за турецкую кампанию. Громкое «Ура!» словно силилось пробить плоскую крышу Манежа, металось меж его длинных стен.

— Командуй, полковник! — обратился я к дежурному по разводу, когда завершил объезд и вернулся на середину манежа.

— Р-разво-од! На пле-е-чо!.. К но-о-ге!.. Бей сбор!

Загремели барабаны.

Пошла процедура докладов, короткие рапорты о состоянии частей. Потом раздача паролей, назначение на посты. Напротив меня росла шеренга караульных начальников.

Пришла пора выхода колонн из Манежа. Ворота, выходящие на Инженерную улицу, распахнулись. Нагретый сотнями ртов воздух столкнулся с уличным, морозным, белый прямоугольник выхода затянуло рукотворным туманом. Не зги не ведать, город за стенами Манежа будто пропал.

— На пле-е-чо!.. Развод вперёд!.. Равнение направо… Шагом!.. Марш!..

Павловцы в гренадерских шапках отчего-то взяли ружья не «на плечо», а «на руку». Память Александра подсказала: это их право, награда за мужество, проявленное полком в Отечественной войне 1812 года.

Мимо меня поплыла река, переливаясь разными цветами — красноватыми от преображенцев, синеватыми от семеновцев, зелеными от егерей, белыми кантами измайловцев. А следом конница — серебристые линии от кавалергардов на гнедых лошадях и кирасир на караковых, золотистые от конногвардейцев на вороных. И, замыкая, мелькнули красные черкески лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев.

— Домой, Ваше Величество? — тихо спросил Ширинкин, такой чужой здесь в своей «гражданке», но не растерянный, собранный.

Нервы Ширинкину и парням-телохранителям я, конечно, потрепал сегодня изрядно. Но оставалось еще последнее испытание. То, ради которого затеял поездку в Манеж.

— Здесь разъезжаемся. Моя карета вернется в Зимний одна. Через Малую Садовую. Ваши — через Инженерную.

— Что-о-о? — глаза Ширинкина округлились от удивления.

— Не спорь, полковник. Так надо, — надавил голосом, гася спор в зародыше.

Не объяснять же, что не хочу спугнуть копавших подкоп народовольцев. Наоборот, желательно укрепить их в неизменности воскресного царского маршрута. Судейкин уже начал действовать.

Ширинкин закатил глаза. Я же окликнул сына:

— Саша! Встретимся во Дворце. Вечером всех жду на обеде.

Цесаревич хмуро кивнул.

Кох подал шинель, я оделся, и мы проследовали к карете.

Фрол резво тронул с места. На повороте экипаж немного накренился, и я навалился на Карла.

— Вы забыли достать платок, государь, — вдруг обронил Кох.

Я удивленно на него посмотрел.

— Вы всегда протираете усы платком, когда барабаны бьют сбор.

Вот так и сыплются разведчики на мелочах. Платок… Платок — это мелочь. Скоро список несуразностей и моих проколов составит критическую величину. Но — плевать. Августейшая броня крепче двойной кольчуги. Она незримо хранит меня от любых подозрений.

— Сегодня непростой день, Карл.

Карета свернула на Малую Садовую.

Сердце ускорило бег при взгляде на полицейских и конных жандармов, охранявших маршрут. Толку от них, как показала история, с гулькин нос. Не смогли даже вычислить членов наблюдательного отряда, которые вели непрерывную слежку за выездами царя.

Рысаков, Гриневицкий, будущие бомбометатели, они здесь? Высматривают? Как их вычислить в толпе? Имеет смысл сказать об этом Судейкину. Ему не помешает еще одна зацепка.

Пытаясь отвлечься, вернулся мысленно к процедуре развода. Зрелище, бесспорно, красочное, но избыточное.

Сколько времени тратят гвардейцы, чтобы добиться филигранной точности маршировки и доведенных до идеала конных эволюций? А безупречность формы? Начищают пряжки, полируют ремни, а кавалеристы еще и лошадей своих вылизывают до блеска. Когда же учиться воевать?

Армия живет традициями — это понятно, но нужно и меру знать. Как только разберусь с готовящимся покушением, обязательно займусь вопросами военного строительства. И начну с формы. Красивый мундир — это здорово, это предмет гордости для армейской души. Но как же в нем воевать?

Чем ближе поворот с Малой Садовой на Невский, тем сильнее щемило сердце. Угнетала мысль о том, что карета проедет над возводящейся минной галереей. Правда, до закладки мины еще не скоро. Судейкин доложил от технических трудностях подкопа, о канализационных трубах под улицей, которые обязательно помешают скорому ведению работ. А все равно страшновато.

Вот и закрытый по случаю воскресенья «Склад русских сыров Е. Кобозева», логово террористов. Ступеньки к двери, сбегающие с тротуара, три окна. Прячется за ними наблюдатель или нет, рассмотреть не смог. Если есть, то он явно заметил Фрола, казаков-конвойцев и мой силуэт за окном кареты. Копайте, ребята, копайте…

Проскочили.

Можно выдохнуть. И сосредоточиться на предстоящем вечером обеде со всей императорской семьей. Придется выполнить обещанное Кате. Но для начала нужно с ней помириться.

Как вскоре оказалось, на сей счет волновался напрасно. Княгиня Юрьевская встретила меня, как подобает покорной жене. Ей уже доложили о моей авантюре с поездкой на кладбище, а она и словом не попрекнула, ни одним жестом не показала, что обижена до слез.

— Ты такой смелый, Мунечка! Горжусь тобой. Дети по тебе соскучились. Ты же погуляешь с ними по залам? Семейный обед не отменяется? Мне готовиться?

Она ждала восхождения на новую ступеньку своего величия, и я не подвел ее ожиданий.

Обед начинался в 19−00, и к его началу мы были готовы.

— Его Величество и светлейшая княгиня Юрьевская! — объявил церемониймейстер, после того как трижды постучал по полу жезлом с ручкой из слоновой кости.

Распахнулась дверь. Мы с Катей под ручку вошли в зал, где у обеденного стола собралась вся семья.

Первой, кого я увидел, была цесаревна Мария Федоровна. Минни, такая молоденькая, такая цветущая и… с поджатыми губами. Я улыбнулся ей, с трудом отвел взгляд, стараясь не выдать своего волнения. Как забыть ее неподдельное горе, ее самоотверженность, рыдания? Наши разговоры, прогулку по морю, запах печеной картошки?

Что же касается ее позы, то она объяснялось просто. Вся женская половина семьи весьма талантливо отыгрывали роль коллективной свекрови. То есть втаптывала в грязь Катишь (как называли мою жену за глаза) изобретательно, с чувством хорошего вкуса, балансируя на грани приличия. Это была уже не первая встреча в таком составе и не самая приятная. Вежливые поклоны великих княгинь никого не обманули.

Катя сделал вид, что не заметила ни потупленного взора Марии Федоровны, ни демонстративно отвернувшейся жены великого князя Михаила Николаевича. Любезно ответила на приветствие и прошествовала со мной во главу стола. Я усадил ее в кресло покойной императрицы и настороженно посмотрел на наследника. Он застыл с каменным выражением лица, набычился, сердито выпятил вперед челюсть.

— Держись! — шепнул на ушко Кате, чтобы ее приободрить, и принялся разглядывать собравшихся.

Из всех присутствующих лишь брат Михаил Николаевич демонстрировал полную лояльность, а юные великие князья, Сандро и даже Ники, 13-летний сын цесаревича, смотрели на Катю с нескрываемым любопытством. Похоже, их забавлял скандал в благородном семействе.

— Ну-с, молодой человек, — улыбнулся я будущему Николаю II, — удалось ли вам поближе познакомиться с Гогой?

— Да, государь. Это довольно забавно.

— Чем же, позволю себе поинтересоваться?

— Забавно получить дядю, который настолько меня младше.

Все рассмеялись. А я вспомнил, как напряглись члены семьи, когда впервые показал им Георгия и спросил его, не желает ли он стать великим князем. Последствия этой эскапады — или зондажа? — настоящего Александра чувствовались до сих пор. В напряжении, царящим за столом.

Обед катился своим чередом. Катя пыталась принять участие в общем разговоре, но все ее попытки встречалась холодным молчанием. Я, улыбаясь гостям, поглаживал ее руку, чтобы успокоить, спрашивал, понравились ли ей вина. Она отвечала с грустным видом, но держалась. Пару раз назвала меня по имени, чем вызвала возмущенные взгляды великих княгинь. На смену вызывающей сдержанности пришла открытая неприязнь. Экие цацы!

Когда мы разделались с десертом, все вздохнули с облегчением. И были поражены моим предложением:

— Саша, Володя, давайте поднимемся в бильярдную.

Возражать мне никто не посмел, хотя принятая церемония завершения домашнего обеда была явно нарушена — общий перекур в столовой не состоится.

Я вообще-то большой любитель шары покатать.

Мне сложно было судить о качестве игры Александра II. Но присутствие большого стола для русской пирамиды во дворце подсказывало, что игрой он увлекался. Он даже как-то выдал такой афоризм: «Если бы управлять государством было так же легко, как играть в бильярд, я бы был самым счастливым императором!»

В огромной салатовой комнате на третьем этаже северо-западного ризалита стоял большой стол на 12-ти усечено-пирамидальных ножках, обтянутый зеленым сукном. Мне он показался немного больше классического 12-футового. А еще над ним висели две керосиновые лампы, а не привычные мне три. Обстановку дополняли два стола, дюжина стульев, диван, камин и две весьма странные декоративные конструкции из серебра. Высоченные, украшенные гербами, они служили подставками для ружей. Не иначе как толстый намек тем, кто решится обыграть хозяина.

— Сыграем партийку? — спросил у цесаревича, когда мы оказались у бильярдного стола. — Строгая «пирамидка», готов?

Сын не возражал. Мы разобрали кии, а Владимир уселся у заженного по моему приказу камина с бокалом коньяка. Закурил сигару.

Саша разбил.

Я с задумчивым видом обошел стол.

— Двенадцатого в правый угол.

Удар вышел не ахти, но «свояка» оттянул на короткий борт.

Цесаревич не спешил бить. Делая вид, что изучает позицию шаров, поинтересовался словно невзначай:

— Что тебя, папа, сподвигло на посещение похорон?

— Победоносцев доложил?

Он не ответил. Вместо этого назначил удар. Промазал, да к тому же выкатил «биток» на хорошую позицию.

— Не забиваешь ты, забивают тебе, — усмехнулся я и положил в угол «пятерку».

— С почином, — поздравил меня сын, вынимая шар из лузы.

Я смог забить еще два шара, набрав в общей сложности 17 очков. Сделал хороший отыгрыш, отправив «свояка» к противоположному от основной группы шаров борту.

Саша досадливо крякнул. Позиция для него сложилась отвратительная. Он замер, повернулся ко мне.

— Почему ты не взял меня с собой? Ты же знаешь, как я любил Достоевского. В декабре я даже принял его в Аничковом дворце. Он подарил мне «Братьев Карамазовых».

— Не решился, — прямо ответил я. — У России лишь один наследник.

Владимир возмущенно фыркнул.

Я повернулся к нему. С неудовольствием отметил его полноту.

— Ты бы, Кукса, вместо того, чтобы предаваться чревоугодию, занялся бы чем-то полезным. Разве не видишь, как сжимается кольцо террористов вокруг нашей семьи? Как слаба моя охрана?

— И что ты предлагаешь?

— Позже скажу. Ты будешь, Саша, наконец, бить?

Сын нанес удар — очень неловкий. Я тут же воспользовался открывшейся возможность и удвоил количество своих очков.

— Ты меня бьешь, как шведов под Полтавой, — расстроился Саша.

В итоге, он довольно быстро проиграл.

— В качестве утешения, сын, есть предложение. Давай с тобой вдвоем отправимся на ближайшей неделе на охоту. Только ты и я. Отец с сыном. Что скажешь?

Саша аккуратно поставил кий в элегантный станок для киев.

— На медведя? В Лисино?

Предложение нельзя было назвать неожиданным. Зимняя императорская охота на Топтыгина пользовалась почетом при дворе как гвоздь программы зимнего сезона.

Настоящий Александр был прирожденным охотником. И часто посещал Лисинскую казенную дачу в 70 верстах от Петербурга, чтобы поохотиться на самого опасного зверя русских лесов. Для него с юности косолапый был дичью № 1.

Но я-то сам никогда в ней не участвовал. И полагал, что это весьма опасное мероприятие. А что делать? Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Можно и на медведя, сынок. Согласен?

— Конечно! Только чур я без ружья. С рогатиной.

Еще и с рогатиной! Ох, грехи мои тяжкие!

— Договорились, — пришлось соглашаться.

— А я? — обиделся, что его не зовут на охоту, Владимир. — Ты сказал о каком-то деле.

— Поговори с Победоносцевым. Может, он тебе что-то подскажет, как нам укрепить охрану.

Сын покорно кивнул. Ему и невдомек было, что сейчас я расставил силки на обер-прокурора Синода.