Глава 18

Суббота, 31-е января, день похорон Достоевского.

Все мои планы их посетить пошли лесом прямо с утра. Поступавшие во Дворец доклады говорили обо одном — нет никакой возможности ни пробиться на Невский и присоединиться к процессии, ни проникнуть в Лавру. Погребальная процессия направилась туда от дома писателя в Кузнечном переулке, но двигалась черепашьим шагом.

Подобных похорон и панихиды Петербург еще не видел. Да что там столица — вся Россия не сталкивалась с таких стихийным выражением горя. С таким спонтанным выплеском на улицы тысяч людей. Они просто хотели проводить в последний путь властителя дум православной России.

— Хорошо, наверное, книжки писал, раз столько людей собралось. Как царя хоронят, — говорили в толпе простых обывателей, ни разу в руках не державших ни «Дневники», ни «Братьев Карамазовых».

Таких зевак было немало, но атмосферу задавали не они, а учащаяся молодежь. Для нее Достоевский был кумиром. И это радовало. Как и то, что революционерам на похоронах делать было нечего. Вот они-то как раз писателя ненавидели, окрестили ренегатом, любителем «постного масла».

— Тем не менее, ехать сейчас в Лавру смерти подобно, — Ширинкин был непреклонен. — Государь, вы просто не понимаете, о чем просите. Колонны прибывают одна за другой, в учебных заведениях отменили занятия. Манифестация растянулась на версту. Гроб несут на плечах почитатели таланта писателя. Полиция еле справляется.

— Удивительно, но никаких беспорядков. Все организовали в частном порядке да как ловко! Красивое зрелище! Величественное. Гирляндами оградили проезжую часть. Экипажи не могут проехать, весь центр встал, — вторил Лорис-Меликов и успокаивающе подсказал: — Государь, нет поводов для волнения. Сегодня не случится панихиды, ее перенесут. Слишком большая задержка. Никто не ожидал такого вавилона.

— То есть отпевание и захоронение завтра, в воскресенье?

— Да. Это уже очевидно. Но ведь у вас по плану посещение традиционного развода в Михайловском манеже.

Я скривился:

— Как сравнивать воинскую церемонию и такое событие, как похороны Федора Михайловича!

Этот довод вынудил отступить Ширинкина, а вслед за ним и Лорис-Меликова. Для министра мои слова стали очередным разрывом шаблона, но он уже ничему не удивлялся.

Решили перенести на вечер принятие окончательного решения. Предупредил всех присутствующих, чтобы рот держали на замке.

— Хоть намек проскочит о моем намерении, в порошок сотру! — предупредил я, грозно пуча глаза и особенно выразительно глянув на Сашу Адлерберга, известного болтуна.

Мой министра императорского двора меньше всех сопротивлялся и поражался случившимися со мной переменами. Голова другим была занята. Когда он примчался ко мне во дворец, я-то, наивный, думал, что будет отговаривать от смены коменданта Дельсаля. Или от реформы Службы городовых стражей. Или от приближения к моей персоне новых, никому неизвестных людей. Или от поездки в Лавру.

Не угадал.

Графа Адлерберга занимало только одно — его колоссальный проигрыш в карты министру финансов Абазе.

— Выручай, Саша, в последний раз прошу, — ему одному было позволено обращаться ко мне по имени. Свою просьбу он выговорил торопливо и не сколько не стыдясь присутствующих.

Он был рядом с Александром II практически всю жизнь. И в горе, и в радости. В заграничных поездках, при венчаниях на царство и с женами, в момент подписания судьбоносных законов. Вместе кутили, вместе старели. Как царь проглядел, что тезка так измельчал? Ну какой из него министр двора? Так, баловень судьбы, прожигатель жизни, этакое недоразумение уходящего века. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

«А ведь Адлерберг — это зеркало русской аристократии, зубами цепляющейся за свои привилегии, — подумал я, искоса поглядывая на бывшего товарища. — Огромный должностной оклад, бесплатно в распоряжении семьи целый казенный дворец на Фонтанке, поблизости от жандармов. Истинный трутень!»

Когда я на совещании не терпящим возражений тоном сказал, что поеду на похороны Достоевского, все заговорили разом, перебивая друг друга. Лишь Сашка промолчал, думая о своем. Уткнулся взглядом пол, будто дырку затеял в нем прожечь. Обещания закрыть его долг он так от меня и не дождался.

В приемной меня ждал Ширинкин с последними известиями.

Махнул ему, чтобы зашел.

— Ну что?

— Все, как мы и сказали, — с заговорщицким видом доложил Ширинкин. —. Наплыв людей выше всяких ожиданий, не меньше десяти тысяч. Одних венков насчитали 67 штук. Еще 15 хоров. Гроб поставили в церкви Сошествия Святого Духа. Народ ломится. Студенты собрались всю ночь читать псалтырь.

— Студенты?

— Так точно! Архимандриты в полном недоумении.

— Хорошо. В 17−00 жду у себя всех посвященных в мою поездку в Лавру.

— Я отобрал группу обер-офицеров для вашей личной охраны. Не хотите с ними познакомиться?

— Потом, — отмахнулся. — Сколько всего человек?

— Десять. Будут работать по четверо, двое на подмене.

— Есть опыт охраны важной персоны?

— Откуда? — развел руками Ширинкин. — Будем учиться.

— Хорошо.

Конечно, ничего хорошего в этом не было. Но лучше четыре охранника без опыта, чем вообще никого рядом.

Вечером мне докладывал Лорис-Меликов:

— Похороны будут на Тихвинском кладбище. Панихида — в церкви Сошествия Святого Духа. Проход строго по пропускам. Вашего появления, как и кого-либо из членов правительства, никто не ждет. Это плюс. А вот невозможность проверить, кто туда заявится — огромный жирный минус. Но если начнем на входе строго проверять, это вызовет массовое недовольство.

— Гроб выставлен для прощания. Люди идут и идут. Завтра ожидается настоящее столпотворение, вход в Лавру решено ограничить. Все полицейские околотки от Владимирской до Александро-Невской Лавры переведены на усиленное дежурство, — сообщал Ширинкин, периодически косясь на погоны, с которых исчезли звездочки. Приказ о его производстве в полковники был мною сегодня подписан. — Я отобрал четырех самых проверенных офицеров. Все имеют опыт дежурств, их еще полковник Федоров назначил. Но они пока не готовы эффективно работать на выезде. Надежды на казачий конвой не питаю.

— С чего-то же нужно начинать, — миролюбиво вымолвил я. — Постоянно сидеть в четырех стенах невозможно. И у меня есть Кох, личный телохранитель. На выездах он всегда со мной. С покушения на Дворцовой площади в 79-м.

Штабс-капитан Карл Кох тогда первым пришел на помощь петлявшему как заяц царю. Сбил саблей нападавшего, расстрелявшего «в молоко» барабан тяжелого револьвера. С тех пор Кох всегда был рядом.

— Я настаиваю на усилении охраны. Какая программа на завтра? — на Ширинкина было больно смотреть, но он еще не знал, что его ждет.

— Я буду присутствовать при отпевании. Потом дойду до место упокоения. Произнесу речь. После можно уезжать. Соответственно требуется: разработать секретный маршрут от дворца до Лавры и обратно, продумать меры безопасности на территории монастыря. Советую подготовить все ночью максимально скрытно и не ставя в известность архимандритов.

Новоиспеченный полковник ОКЖ схватился за голову.

— Кто-то представляет, какая будет толпа? Это невозможно! Решительно невозможно! Ладно террористы, они скорее всего решат пропустить похороны. Но что делать, если толпа бросится? Вас же стопчут. И никакого оцепления не хватит сдержать натиск.

— Не обсуждается! — я был непреклонен. — Русский человек не станет вести себя подобно зверю на кладбище. И не забывайте про повод! Не на меня придут смотреть. Долг памяти отдать.

— Я завтра поседею! — в отчаянии вырвалось у Ширинкина.

— На государя нужно надеть двойную кольчугу, — спокойно предложил Судейкин. — По типу той, в которой я ходил на захват киевских бомбистов.

— Не возражаю, — согласился я.

— Я, конечно, размещу тайных агентов в толпе. Пропуска уже раздобыл.

Ширинкин показал нам пачку бланков в черной траурной рамке. Внутри — факсимиле Достоевского и две лаконичные надписи: «Родился 30 октября 1821 г.» и «Скончался 28 января 1881 г.»

— У входа в Лавру поставлю самых толковых жандармов в форме. Тех, кто обладает хорошей памятью на лица. Если кто-то из отпетых нигилистов решится прийти, то при виде известных всему городу сыщиков тут же развернет оглобли и поспешит скрыться. Наша задача — не задержать, а не допустить эксцессов.

— Согласен, — повторил я.

— Караулы по маршруту следования выставим позже. Для обратного пути.

— Толково.

Безопасники меня мурыжили больше часа. Потом разъехались все готовить.

Я вернулся в кабинет работать над речью. Княгиня скреблась под дверью, просила прощения.

— Завтра, Катя. Все завтра.

Трудный день подходил к концу. Днем было тепло, чуть выше нуля, но к вечеру похолодало. За окном задувал ветер с Невы. Его удары в оконное стекло я слушал, лежа на своей узкой кровати. Учил назубок написанную речь, словно вернулся во времена студенческой юности. Как заснул, не заметил.

Встал затемно. На Невском еще горели фонари, когда пришло время выезжать — Ширинкин настоял, чтобы мы попали в церковь раньше основного потока.

Вышел во двор. Одетый в теплую шинель, все равно ощущал, как от нервного напряжения у меня холодило спину, когда усаживался в закрытый экипаж, в высокую карету, на рессорах, с колесами, обтянутыми толстым слоем гуттаперчи. Считалось, что мягкая часть колеса способна отчасти парализовать действие взрывчатых веществ.

Я откинулся на спинку дивана, обтянутого стеганым синим бархатом. С легкой усмешкой посмотрел на шнур, пропущенный через переднюю стенку экипажа и одним концом привязанный к руке лейб-кучера. Эта была примитивная сигнальная система: если потянуть за веревочку, мой персональный «водила» Фрол Сергеев остановит карету.

Рядом со мной, вопреки прежнему порядку, по настоянию Ширинкина, уселся штабс-капитан Кох. Раньше он сопровождал меня на открытых санях, держась позади. Он, кстати, был крайне недоволен моими прежними мерами безопасности.

— Лорис-Меликов сделался неузнаваем, как стал министром, — буркнул он, залезая в карету. — Жгучее дело личной охраны Императора теперь кажется ему делом второстепенной важности. Как не обращусь к нему, отмахивается.

— И что говорит?

— Что я суечусь и стращаю, — наябедничал верный немец и крикнул кучеру: — Трогай!

Немалых размеров кортеж вырвался из Зимнего и устремился окольным путем к Лавре. Меня сопровождал не только казачий конвой верхом, но еще две кареты — точно такие же, как та, в которой ехал. В дороге они менялись местами с моей, когда позволяла ширина улицы.

Доехали быстро.

Через неприметный черный вход проникли пешей группой на территорию Лавры и, нигде не останавливаясь, двинулись к церкви. Люди Ширинкина уверенно теснили довольно плотную толпу, пробивая нам коридор.

Служба вот-вот должна была начаться. Встреченный нами распорядитель чуть не упал в обморок.

— Ваше Величество, Ваше Величество, — растерянно повторял он. — Никак не могу проводить. Мне вдову с дочерью поручили встретить.

— Царь! Сам царь приехал! — раздавались восторженные и удивленные крики.

Кое-как пробились внутрь церкви, сплошь заставленной цветочными венками. Множество желающих попрощаться с Достоевским выстроились шпалерами до двери. У закрытого гроба широким кругом стояли избранные. Среди них я увидел бледное и неподвижное, как у мертвеца, лицо Победоносцева. Он широко распахнул глаза, отмер, когда меня увидел, склонился в поклоне. Я сердито покачал головой. Охрана ловко втиснула меня в какой-то угол.

Попавшие в церковь быстро успокоились. Началась служба, весьма торжественная. В глухой тишине прекрасно пел хор митрополичьих певчих.

Все изменилось, когда собрались выносить гроб.

Тут же возникла толчея и давка. Люди торопились на Тихвинское кладбище, опасаясь, что их не пропустят.

В результате между стенами прохода от церкви к кладбищу все забила живая масса, да так, что процессия с духовенством и гробом встали намертво.

По моей команде бодигарды быстро повели меня в обход. Через заднюю калитку, уже охраняемую моим конвоем, мы попали за кладбищенскую ограду. Как раз в тот момент, когда в ворота внесли гроб и их тут же закрыли.

— К могиле! — распорядился я.

Образовав подобие клина, охрана доставила меня до места. Люди уже теснились на каждым клочке земли. Но мы как-то прорвались. Это было нелегкое испытание, особенно для личников, но мы справились.

— Господа, позвольте мне сказать пару слов, — обратился я к тем, кто уже сформировал круг вокруг могилы.

Ближний круг — вдова, дочь, личные друзья семьи.

Распорядители похорон с трудом оттеснили напиравшую толпу.

Мои телохранители не вмешивались, зажимали меня своими телами. Кох тискал эфес сабли и сердито буравил глазами любого, кто порывался приблизиться.

Меня немного беспокоил Ширинкин и его люди. Новоиспеченному полковнику вынь да положь возможность выкинуть какой-нибудь дивный фортель. Например, убрать меня с траектории возможного выстрела безжалостного террориста.

Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы это сообразить, все читалось по его мимике. Доблестный Евгений Никифорович очень походил сейчас на охотничью собаку, сделавшую стойку перед броском. А ну как прыгнет вперед на глазах изумленной чистой публики и, защищая государя, ненароком столкнет в разверстую свежую могилу.

— Это честь, Ваше Величество, — слабым голосом выдала мне разрешение Анна Григорьевна Достоевская, миниатюрная миловидная женщина с бледным потерянным лицом. Ее круглая меховая шапочка с длинной траурной вуалью, спускавшейся на спину, качнулась. Стоявшая рядом дочь подхватила ее под руку. — Благодарю вас за пенсию, это было очень трогательно.

Слегка склонив обнаженную голову, я начал свою прощальную речь:

— Ужасное горе постигло семью Федора Михайловича, его близких да и всю Россию — нас покинул писатель, при жизни занявший почетное место в русской литературе.

Гул стих, как по мановению волшебной палочки. Тысячи лиц вытянулись от удивления. Жители Петербурга, отправившись в Лавру, никак не ожидали увидеть меня. И тем более — как я произношу речь. Слов разобрать не могли, да это и не важно, прочтут завтра в газетах. Их потряс сам факт. На глазах рушился целый мир — миф о затворничестве царя в стенах Зимнего дворца, о его страхе перед покушением. Вот же он, император, только руку протяни. Один, среди огромного людского моря.

Люди не только запрудили любое свободное пространство, но висели на памятниках, деревьях, решетках, даже на каменной кладбищенской ограде. Тужурки и шинели студентов, шубки барышень, поддевки, меховые пальто, черные одеяния монахов. Казалось, тут собралось все разночинье Петербурга. Среди этого многоцветья темных тонов крошечными островками белел снег на крестах могил и на ветвях старых лип.

Собравшимся было невдомек, что мое сердце ходило ходуном, а тяжесть двойной кольчуги давила на плечи. И они не замечали группу моих телохранителей, в крайнем напряжении сжимающих револьверы в карманах. Они не обращали внимания на перекошенное лицо Ширинкина, одетого в штатское и готового при малейшей опасности закрыть меня своим телом. Нет, они видели лишь меня, в знакомой всей России шинели с пелериной, с непокрытой головой, со скорбным видом стоящего около гроба.

— Не одним писательским трудом прославился Достоевский, но своей проповедью любви, гуманизма и подлинно русского христианства, — возвысил я голос. — Он обращался к молодежи, к ее сердцу. Сам переболевший в молодости радикализмом, на эшафоте заглянувший смерти в лицо, он нашел в себе мужество признать ошибки и в корне пересмотреть основы своего мировоззрения. Вера, народность, любовь к отечеству были для него не пустым звуком, всю свою душу без остатка вложил Федор Михайлович в проповедь своих идеалов. В просвещение поколения, только выходящего на большую дорогу жизни и мятущегося в поисках истины.

Я взглянул на реакцию стоявших ближе к могиле и считал легкую досаду. Не политической манифестации они ждали, а утешения. У многих на лицах блестели слезы. Но разве я погрешил против истины? Разве соврал хоть одним словом?