Глава 17

— Останавливай, — подсказал я Судейкину. — Если поедем дальше, это будет выглядеть чересчур подозрительно.

Майор пнул извозчика. Лошадь, повинуясь вожжам, умерила бег, замерла.

Подскочивший к нам штаб-ротмистр, не обращая на меня внимания, наклонился к Георгию Порфирьевичу и что-то зашептал, энергично размахивая руками.

— Не может быть! — вырвалось у моего спутника.

Когда штаб-ротмистр убежал к своим саням, бряцая шпорами и саблей о наледи, Судейкин повернулся ко мне и тихо сказал:

— Несколько часов назад в засаду на раскрытой конспиративной квартире попал чиновник из Департамента полиции. Невероятно, но факт: он несколько лет работал на подполье. Начинал еще в III отделении. И имел доступ к картотеке. Феерический провал!

«Ну и денек сегодня, — снова подумал я. — Лорис-Меликов со своим злополучным докладом, тяжелые разговоры, грядущая смерть Достоевского, теперь вот арест предателя. Вот же Штирлиц революции! Чего еще ждать?»

Настроение испортилось. К черту Екатерининский канал, еще успею насмотреться. Приказал возвращаться во Дворец, предчувствуя новые неприятности.

И они не заставили себя ждать.

Не успел распрощаться с Судейкиным, как на меня налетела Юрьевская, набросилась с обвинениями. Устроила мне безобразную сцену прямо на Иорданской лестнице в присутствии дворцового стражника. Обвинила, что рискую жизнью, не думая о ней и детях.

Что делает нормальный мужик, столкнувшись с гневом супруги? Никакой разницы, где это случилось — в прекрасном дворце с каррарским мрамором и позолотой или в захламленной прихожей с полуживой вешалкой на стене. Методы одни и те же. Кто-то оправдывается, если от него ждут именно этого или на большее не хватило ума, кто-то лезет в ссору, кто-то тут же дарит дорогие подарки. Настоящий Александр поступал проще. Он заваливал свою дусю на стол в пустой комнате и выбивал клин клином, то есть хорошенько ее петрушил. Но у меня не было ни чувства, ни желания. Секс с Катей нынче мне представлялся чем-то вроде изнасилования. Так что я просто пожал плечами, не имея ни малейшего желания скандалить в антураже барочного великолепия.

— Дай пройти!

— Какие у тебя холодные глаза! — вырвалось у княгини.

О, ты еще крикни на всю Иорданскую: «а царь-то ненастоящий!»

— Я в кабинет. Прикажи подать туда ужин. Что-нибудь простое.

Катя вспыхнула, дернулась, показав всем видом «я тебе не прислуга», и убежала на третий этаж.

Хорошо, что у меня есть флигель-адъютанты. Не то остался бы голодным.

Ссора с Юрьевской преподнесла мне бонус — возможность уклониться от ежевечернего царского развлечения, от игры в ералаш. Правила-то я знал — спасибо памяти Александра, — но играть не умел. Этот ералаш — что-то среднее между бриджем и преферансом. Тратить на него время и выступать в роли неумехи не хотелось от слова вообще.

Мне притащили бульон с пирожками, щучьи котлеты, компот. Перекусив, завалился на узкую койку. Начал перебирать в памяти картинки насыщенного дня. И незаметно для себя уснул.

Всю ночь меня мучили кошмары. Я упорно пытался закопать черную дыру в земле, но она росла на глазах, не желала уступать и превращалась в огромную яму…

А утром с внеочередным докладом, ожидаемо, примчался Лорис-Меликов. Отчитаться об успехе. О захвате крупной рыбки — тщедушного чахоточного письмоводителя из 3-го Делопроизводства Департамента полиции. Николая Васильевича Клеточникова.

— Никто и подумать не мог, что он как-то связан с подпольем. Добрый, отзывчивый и очень больной, пользовался полным доверием начальства. Его даже орденом наградили, в пример другим ставили. Не пил, всегда исполнителен, аккуратен и, главное, почерк у него великолепный, каллиграфический. За то его и ценили. Он переписывал важнейшие документы, включая донесения агентов, планы операций, сводки из службы перлюстрации. Даже к шифрам имел доступ.

Лорис излагал фактуру долго и со вкусом. С торжеством, с видом победителя. Он искренне считал, что в случившимся аресте есть и его немалая заслуга. И отчасти был прав. Не проведи он реформу в МВД и не сведи вместе жандармов и полицию, ничего бы не вышло. Более того, именно он сделал ставку на столичную полицию, именно она вела дело оборотня. Если бы аресты проводились бывшим главным жандармским управлением на Фонтанке, предатель узнал бы о них сразу и не попал бы в ловушку.

Клеточников появился в Петербурге два года назад. До этого работал на третьестепенной должности клерка в провинциальном суде. Характеризовался по месту бывшей службы более чем положительно. Его приняли на работу в 3-ю экспедицию III Отделения канцелярии Его Величества. Потом, после объединения жандармов с полицией — в 3-е Делопроизводство Департамента полиции. Самое важное, самое засекреченное, занимавшееся политическим сыском, не только в Санкт-Петербурге, но и вообще по всей империи. На его счету разоблачение нескольких важнейших агентов охранки, срыв многоходовых провокаций, передача секретных статистических сведений о движении социалистов-революционеров и многое другое.

— Мы пока затрудняемся оценить весь вред, который он нанес, — признался Лорис.

Взяли Клеточникова случайно, на одной конспиративной квартире. Вернее благодаря цепочке провалов таких квартир.

Раскрыли одну с помощью предателя. На ней захватили визитера. Провели у него дома обыск, ничего не нашли. Оставили засаду.

В нее попал некто Колодкевич, имевший при себе кучу компромата — устав «Народной воли», программу так называемого Исполнительного комитета, служебные бланки с печатями, записную книжку с адресами и записи о способах изготовления «гремучего студня» и динамита'. Короче, полный набор террориста за исключением бомбы. И вот как раз на квартире этого господина и был задержан Клеточников.

Я слушал молча, не задавая уточняющих вопросов. Позволил Лорису насладиться триумфом, хотя, если хорошенько подумать, никаким триумфом тут не пахло. Чему радоваться? Два года скромный незаметный письмоводитель выводил из-под удара народовольцев. Сливал агентов, предотвращал аресты. Позволил своим дружкам укрепить подпольную организацию, набраться опыта конспирации, погрузиться в террор. Превратиться в силу, которую начали всерьез бояться. И все — просто потому, что у человека хороший почерк.

— В отношении начальника Клеточникова провести служебное расследование и уволить без мундира, — я постарался придать лицу злое и ледяное выражение, чтобы министра проняло.

— Генерала Кириллова? — изумился Лорис. — Но он опытный жандармский генерал, у него множество агентов…

— Ваш опытный генерал прошляпил врага прямо у себя под носом. Какими успехами он может похвалиться? Ключевое Делопроизводство, а толку как с козла молока. Вы же понимаете, что арест Клеточникова — не более чем счастливая случайность?

— Это результат работы столичной полиции, — не согласился со мной министр. — Она грамотно прошла по цепочке квартир-явок.

В чем тут особая грамотность, спорить не стал. Судейкин бы действовал совершенно иначе. И легко вышел бы на главарей. Но заострять на этом не стал. Ткнул в очевидное:

— Если бы предателя успели предупредить, ничего бы не случилось.

— Возможно, вы правы, Ваше Величество. Утром мы перехватили письмо, которое доставили на домашний адрес Клеточникова.

Он протянул мне записку.

Я прочел:

«Николай Васильевич. Мне Вас нужно видеть, да не знаю, когда Вас захватить дома. Вы знаете, что я гуляю перед обедом по Невскому (солнечная сторона) около 5 час. Не будете ли так добры завернуть на Невский в это время. 28 января 81».

Неожиданно. Подпись неразборчива. Но по всякому выходило, что я мог вчера встретить на Невском кого-то из главных народовольцев, когда поехал на Малую Садовую. До чего же тесно в столице! Нет, с поездками нужно заканчивать. Только воскресную оставить, чтобы не спугнуть раньше времени бомбистов. Место встречи изменить нельзя!

— Мы хотим выставить наблюдение на Невском. Вдруг опознаем кого-то по приметам.

— Не проще фотокарточки главных фигурантов агентам раздать?

— Это очень дорого.

Я скривился. Прав, Судейкин, прав. Хаотическое состояние сыскной службы налицо. Огромная империя, куча бездельников в форме — и какой-то пещерный уровень организации общественной безопасности. Недаром Георгий Порфирьевич хочет подтянуть своих агентов.

— На таком экономить нельзя, — непререкаемым тоном заключил я.

— Распоряжусь, — сдался министр.

Тут мне пришла в голову одна парадоксальная мысль.

Арест Клеточникова за месяц до рокового покушения на меня не только лишил народовольцев важнейшего разведчика и сделал их слепыми. Он еще и вывел из игры на время служебных расследований 3-е Делопроизводство Департамента полиции, имперский сыск, Фонтанку 16.

Осталось лишь Петербургское Секретное управление, на Гороховой. Действовало оно лихо, аресты шли один за другим, но покушение так и не было предотвращено. Это было сделано специально, или так вышло, недооценили Перовскую?

В любом случае, я уже изменил уравнение, включив в него Судейкина. Остается лишь ждать результатов. Хотя…

Срыв покушения не означает разгром всей организации. Нужна серьезная работа, причем одновременно по нескольким направлениям, чтобы не только обезглавить, но и сломать хребет всему террористическому подполью. Не одни лишь репрессии, аресты и высылки, но и битва за умы. Вот что было явно упущено Лорис-Меликовым и его сподвижниками.

— Каким боком связана с Достоевским история ареста Клеточникова? Мне сказали, что одна из явочных квартир находилась на одной лестничной клетке с местом жительства великого писателя.

Лорис неожиданно замялся, его глаза забегали. И не ответил на прямой вопрос, начал юлить.

— Вчера вечером, в восемь часов тридцать восемь минут, Фёдор Михайлович отошел в вечность.

— Не могло так случится, что аресты под дверью писателя спровоцировали приступ его болезни?

Михаил Тариэлович замахал руками:

— Что вы, что вы! Действовали со всей возможной деликатностью. В понятые его не звали, расспросов не учиняли…

Я прервал министра:

— Когда похороны? Как вы намерены использовать смерть писателя?

— Похороны завтра. Можно пенсию вдове назначить. Но использовать?

— Да, пенсию обязательно. Две тысячи рублей, не меньше. Но я о другом, о пропаганде.

— Не понимаю.

— Что ж тут понимать? Достоевский в 'Бесах’на всю Россию заклеймил заражение молодого поколения европейским атеизмом и социалистическими идеями, развращающую молодежь лесть либералов и деятельность негодяев нечаевского типа. У тебя есть люди, способные напомнить об этом нашим интеллектуалам?

Лорис с трудом справился с крайним изумлением и осторожно предложил:

— Может, Константин Леонтьев?

— Этот идиот? — я ткнул пальцем в свежую газету. — Человек пишет возмутительную чушь: «Теперь пора уже перестать придавать слову ДОНОС то уничижительное значение, которое приучил нас придавать ему либерализм». Откуда МВД его выкопало? Из какой помойки?

— Но им двигали благие побуждения.

— Тупость или желание надо всеми посмеяться — вот что им двигало.

— Да как же нужно писать?

— Подумаешь бином Ньютона!

Лорис меня не понял. Пришлось расшифровать.

— Проще пареной репы, так понятно? Нужна широкая пропагандистская кампания, цель которой разъяснить нашим доморощенным интеллектуалам, что терроризм — это не политическая борьба, а угроза общественной безопасности.

— Ваше Величество, но я лично через газеты именно это и сообщаю широкой публике. Например, в конце зимы попытался даже вступить в полемику с подпольщиками, написав про них: «Проповедуя свободу, они угрозами и подметными письмами вознамерились угнетать свободу тех, которые исполняют свои обязанности. Ратуя за принципы личной неприкосновенности, они не гнушаются прибегать к убийствам из-за угла».

— И все? Вышла полемика? Тебе кто-то ответил? — усмехнулся я. — Жестче нужно, действенней. Хоть дом пустой взорвите где-нибудь на окраине, подбросьте туда свежих трупов бродяг и раструбите на всю страну: в Петербурге бабахнула динамитная мастерская «Народной воли», погубив простых обывателей. Вот тогда либеральную публику достанет до печенок.

— Но это же бесчестно!

Мягкий картавый голос Александра плохо подходил для начальственного разноса, но я постарался:

— А вам нужно, чтобы меня взорвали? Такая жертва нужна России, чтобы у нее глаза открылись?

Куда только девалось кавказское обаяние, которым Лорис подкупил настоящего Александра. Рот графа приоткрылся, и он застыл с глупым выражением на лице, не находя слов для ответа. То, что предлагал император, выходило за любые допустимые рамки, хотя специалисты из ОКЖ были горазды на разные придумки по части провокаций. Но куда более его поразило, что император вообще что-то предложил да еще в такой форме. Обычно он отделывался краткими репликами — поощрительными, если ему приносили хорошие новости. Министр явно испытывал когнитивный диссонанс.

— Нарушение закона есть подрыв государственного строя. Так мы уподобимся тем, против кого боремся, — осторожно возразил мне Лорис. — Я армянин, но лично люблю Россию в ее целом, во всей ее огромности, такую, какою создавал ее Петр. И уверен, в ней достанет здоровых сил, на которые сможем опереться…

Ну-ну. Первое, что сделала элита страны после смерти Александра II — взяла и создала тайную организацию, «Священную дружину», в которую вовлекла тысячи чиновников и офицеров. Между прочим, вопреки обязательству, которое брал на себя каждый приносивший присягу, не вступать в тайные организации. Но и где тут следование закону?

— Михаил Тариэлович! Заканчивай с соплежуйством. А не можешь, так и скажи. Мне нужен от МВД продуманный план контрпропаганды. По направлениям. Либералов приласкать и обнадежить. Тем народникам, которые против террора, подсказать, чтобы делом занялись вместо грез о крестьянском социализме. А террористов заклеймить как беспощадных убийц, помощь которым равносильна объятиям с дьяволом. Еще пусть речь мне сочинят на смерть Достоевского. Я поеду с ним прощаться. Хоть Аксакова с Соловьевым привлеките, но речь должна быть такой, чтобы всех проняло.

Лорис попробовал спорить, но я только отмахнулся. Будет первая проверка Ширинкину. Так сказать, с корабля на бал.

— Ты сказал, что захвачены важные документы «Народной воли». Есть что-то новенькое по структуре организации?

Министр приободрился.

— Есть! Теперь мы яснее представляем, с чем столкнулись.

— Рассказывай!

— Во главе стоит тайный исполнительный комитет из двадцати пяти человек. Они называют себя агентами третьей степени. Во главе Распорядительная комиссия из трех человек. Агенты второй степени — это те, кто пользуется доверием и в случае провала смогут восстановить исполнительный комитет. Или особо ценные кадры, вроде Клеточникова. Первая степень — те, кого призывают по необходимости. Отдельные группы выполняют свои задачи и между собой не связаны. Существует система паролей, явок и шифров. Все подчинены строгой дисциплине. В настоящее время вопросы организации, пропаганды, привлечения новых членов и даже конспирации отошли на второй план. «Мы слишком затерроризировались», — так признался один из недавно задержанных, объясняя причину своего провала.

Рассеянная террористическая сеть, построенная на жестких и очень эффективных принципах. Кто бы мог представить, что барчуки, из которых состоит верхушка подполья, смогут такое придумать? Почти образцовая тайная организация. Хотя ее успехи в большей степени объясняются неготовностью репрессивного аппарата царизма противостоят такому феномену. Судейкин мне сказал, что, когда он появился в Киеве, в губернском управлении числилось всего шесть жандармов, адъютант и помощник в Бердичеве. С такими силами много не навоюешь.

Как там сказал Короленко? «Все силы страны были брошены на охрану»? Ага-ага! Сперва аж девять бойцов, включая начальника. Потом, уже при Судейкине, в штат добавили двух помощников начальника и 18 жандармов. И даже со столь малым количеством сыскарей смогли добиться ошеломительного успеха. По-суворовски. Не числом, а умением. Одна беда — умелых по пальцам одной руки пересчитать можно.

— Они отчего-то уверены, что, убив вас, смогут поднять народ на восстание, — немного смущаясь, продолжал рассказывать Лорис. — Поэтому я еще раз прошу подумать насчет поездки в Лавру на похороны. Там ожидается невиданное скопление народу.

— Да погоди ты с похоронами. Другое мне скажи. Откуда деньги на весь этот банкет? Взять к примеру квартиру, рядом с жилищем Достоевского. Сколько там комнат? Задержанный там проживал с семьей или один?

Я спросил, хотя знал ответ, ибо бывал в Доме-музее Достоевского в Петербурге, в Кузнечном переулке. И сейчас сообразил, что та часть, где в будущем создадут литературную экспозицию, это и есть квартира-явка. Размеры у нее внушительные, метров 170.

— Сколько комнат не знаю, но квартира должна стоить где-то рублей 50. Жил один, приходящая прислуга. Арендовал квартиру три месяца, пользуясь чужим паспортом уважаемого человека из Ставрополя.

— Тебя ничего не смущает? Десятки подпольщиков нелегально живут в столице, занимая шикарные квартиры. Не голодают, прилично одеты, но нигде не работают. Устраивают типографии, выездные съезды, закупают оружие и ингредиенты на изготовление бомб, изготавливают фальшивые документы, печатают листовки, организуют побеги товарищей из ссылки. На это потребны тысячи рублей. Откуда дровишки?

— Пожертвования. Местные и из-за границы. Если помните, грузинский князь Цицианов передал 200 тысяч, но это было давно. Еще был такой Лизогуб, человек очень богатый. Он все свое состояние отдал на революцию. Его повесили два года назад.

— Пожертвования? — с сомнением повторил я. — Что-то сомневаюсь, что их хватит, чтобы годами действовать столь масштабно. Ищи, Михаил Тариэлович, кабанчиков пожирнее. Чудится мне, нас ждут интересные открытия.

— Вы кого-то конкретно имеете в виду?

— Пока нет. Но настоятельно прошу озадачиться этим вопросом. Прикинуть годовой бюджет организации, найти тех, кто отвечает за партийную кассу.

— Постараемся, — неуверенно пообещал Лорис.

— Еще вопрос. Как понимаешь, отчего вообще молодежь в террор подалась?

Министр, не долго думая, ответил:

— Я не считаю это случайным явлением. Оно отражает состояние глубокого кризиса в стране. Незавершённые преобразования создали вакуум, который заполнили радикальные группы. Еще перегибы с репрессиями — мы сами озлобили молодежь необоснованными преследованиями.

— Пусть так. Но за скобками остается вопрос: почему молодые люди, воспитанники дворянских гнезд, родом из интеллигентной среды, с таким фанатизмом схватились за бомбы и револьверы, выдумали себе культ жертвенности и пренебрежение к такой великой ценности, как человеческая жизнь? Не дорожишь своей, пойди и утопись, тем более в Бога не веришь. Но нет, они хотят отнять чужую и при возможности сбежать. Как Кравчинский, убийца Мезенцева. Или действовать чужими руками, расходным материалом.

— Этот глубокий нравственный переворот составляет одну из загадок нашего века. Я часто спрашивал об этом у арестованных, находя время для короткой встречи. И в ответ слышал разное. Как по мне, так маловразумительное.

— А что сказал Клеточников. Он объяснил свои мотивы?

— На допросе показал, что работал за деньги.

Неожиданно. И не очень достоверно. Продажная душа? Человек, который два года жил под угрозой ежедневного разоблачения? За тридцать сребреников? Не верю!

— Знаешь, что? А привези-ка ты сюда этого Клеточникова. Хочу на него посмотреть, пару вопросов задать.

— Сюда⁈ В Зимний дворец?

— Да. Сюда. Не в кабинет, конечно. Вниз, на первый этаж, в кордегардию. Там есть офицерская комната и много охраны. И карета сможет заехать во двор. Распорядись.

Лорис, в который уже раз потрясенный мною до глубины души, все устроил. Бывшего писаря-жандарма привезли после второго завтрака, который прошел как-то незаметно и без Юрьевской.

Я спустился вниз, когда все было готово. Прошел через восстановленную после взрыва Халтурина кордегардию, милостиво кивнул часовому из семеновцев, стоявшему на часах у полкового знамени. И в некотором обалдении воззрился на Клеточникова, ождидавшего меня в обществе двух дюжих жандармов, державших его за руки.

Раньше я думал, что народовольцы — это такие монстры, вообразившие себя сверхчеловеками. Теми, кто считал себя выше плебса, выше толпы, выше простого необразованного народа. Теми, кто всегда уверен в своей правоте, а значит, и в праве отнимать чужую жизнь. Во имя высокой цели. Не испытывая сомнений, жалости, укоров совести. Цель оправдывает все средства.

Клеточников не был похож на супермена. Скромный очкарик, даже незаметный. На худощавом лице с черной бородой серьезное, задумчивое выражение, как у ребенка, которому задали у доски сложный вопрос, а он не знает, что ответить. Этакий гоголевский Акакий Акакиевич после кражи у него шинели.

— Зачем ты соврал, что работал за деньги? — спросил его с порога. — Насколько я понимаю, если и есть в вас, народовольцах, что-то хорошее, так это бескорыстие.

Он, пораженный и местом, куда попал, и моим появлением, ответил не сразу. Зато честно признался в своих мотивах.

— Боялся самосуда товарищей.

Я промолчал, но глазами потребовал объяснений.

— Это инстинктивная рефлексия, — лицо Клеточникова исказила гримаса, он сорвал с лица круглые очочки. — Я уже ругаю себя за это. Хочу оправдаться.

— Тогда зачем? Зачем предавал?

— Предавал? Нет! — выкрикнул Клеточников. — Я видел в Третьем Отделении отвратительное учреждение, которое развращает общество, заглушает все лучшие стороны человеческой натуры и вызывает к жизни все ее пошлые, темные черты.

— Третьего Отделения уже нет.

— Вывеска сменилась, а люди все те же. Они живут лишь доносами, из которых едва ли три из ста указывают на подлинно виновных. Круг этих людоедов — болото, в котором находится место лишь тем, кому интересны одни женщины, бега или карты. Пустые, никчемные человечки, и им доверено право ломать человеческие судьбы.

— А те, кому ты служил? Они образец для подражания?

— Конечно! Это чистые сердца. Они ничего не желают для себя лично. Ими движет одна лишь мысль — идея свободы для народа! Ради нее они готовы на все — на скамью подсудимых, на пожизненное заключение в каземате, даже на эшафот!

Он необычайно возбудился. В глазах горел фанатичный лихорадочный блеск.

— Когда тебя заводили сюда, ты мог увидеть в помещении охраны остановившиеся часы, — спокойно, без драмы, словно роняя капли из стакана, начал цедить я слова. — Они не идут. Замерли на месте на отметке шесть часов, двадцать две минуты. Это время, когда в подвале прогремел взрыв. Степан Халтурин подорвал пуд динамита. Он на свободе, а одиннадцать солдат-финляндцев лежат в могиле. Честные солдаты, герои последней войны. И ты называешь это «чистыми помыслами» и заботой о благе народа?

— Народ когда-нибудь проснется и все поймет. Мы…

Не стал его дальше слушать. Развернулся и вышел.

Мне расхотелось говорить с этим подонком. Все, что хотел, уже услышал.

И укрепился в мысли, что, как верно сказал один человек, террористов следует уничтожать любыми средствами, «мочить в сортире». Дай им волю, они пол России перебьют во имя химеры. Убедив себя, что моя, например, смерть сподвигнет Петербург на восстание.

Нет, ребята, никто на баррикады не полезет. Время еще не пришло. А если мне повезет, то никогда и не придет.

Только нужно выжить. И первым делом пока прикинуть, как уцелеть завтра во время похорон Достоевского.