Глава 1

— Выходи, — сказал сидящий справа указывая стволом пистолета на левую открытую дверь машины.

Мы сидим на заднем сиденье служебной лады и он упирает мне ствол в бок.

— Убьёте при попытке у бегству, — шучу я и понимаю, так оно и есть.

— Люблю умных, — ухмыляется водитель.

Делаю вид что вылезаю и тип слева отводит пистолет в сторону. Резко. Правым локтем бью в лицо сидящего слева. Левой рукой отвожу пистолет в сторону водителя.

— Бам, — грохочет выстрел. И начавший поворачиваться водила откидывается на руль.

Пытаюсь вырвать пистолет. Получается неожиданно легко. Вот только вражеский кулак летит в моё лицо. Уклоняюсь от удара — сам бью головой в лицо. Удар слабый. Времени перехватывать пистолет нет. Бью рукояткой куда попаду. Лицо. Грудь. Вонзаю зубы в ухо.

— Бам, — грохочет выстрел. Удар в живот выкидывает меня из машины. Огромная, с кулак, дыра в животе. Успеваю я увидеть прежде чем отключиться.

Что—то мокрое и липкое под щекой.

Мысль, тупая, сквозь боль: "Второй пистолет?".

Выстрел. Удар в живот. Машина. Конвоир. Его вопль. Кровь во рту.

Не может быть. Такой выстрел… не выживают.

Пытаюсь пошевелить рукой. Рука — чугунная болванка. Отвечает слабой, пронзительной дрожью. Боль в животе вспыхивает ярче.

Заставляю себя открыть глаза. Медленно. Тяжело.

Не фокусируется. Полумрак. Высокий потолок, где—то далеко. Трещины. Тени. Странная больница.

Поворачиваю голову. Резкая боль в шее. Вижу свои руки. Раскинуты на голом каменном полу. Худые. Длинные пальцы. Чужие.

Что?

Одёргиваю ладонь.

Дышу чаще. Боль в животе нарастает, пульсирует. Где я? Что за кошмар? Это не больница. Не морг.

Подношу ладонь к лицу. Жидкость. Тёмная, почти чёрная в этом свете. Машинально слизываю— кровь. Солёно—горький, металлический вкус.

Мир взрывается воспоминанием.

Жар. В мышцах приятно ноет. Я вращаю запястьем, заставляя тренировочный клинок описать в воздухе восьмёрку . Свист рассекаемого воздуха — единственный звук в тишине родового спортзала.

— Локоть выше, Кирилл, — раздаётся у меня за спиной спокойный голос Гордея. — Импульс должен идти от плеча, а не от кисти. Вы управляете энергией, а не просто машете палкой.

Старый оруженосец стоит расслаблено , его лицо — высеченный из гранита урок терпения. Я киваю, сглатывая. Три часа. Мы уже три часа отрабатываем один и тот же приём . Постоянство результата о снова выживания, как любит говорить отец.

— Ещё раз, — приказываю я сам себе. Принимаю стойку. Клинок в руках кажется живым. Он тяжелее, чем выглядит.

И в этот момент над всем особняком раздаётся оглушительный рёв сирены. Тревога.

Гордей мгновенно преображается. В его глазах больше нет учителя. Только солдат.

— К оружию! — его голос гремит, заглушая вой сирены.

ГРОМ.

Не с неба. От первого удара. Дом содрогается, как в лихорадке. С потолка сыплется штукатурка. Треснуло окно — паутина побежала по бронестеклу.

Я бегу п о коридору. Ноги подкашиваются. Сердце колотится где — то в горле.

Кабинет отца. Надо добраться до кабинета.

Второй удар. Ближе. Осколки стекла цокают по стенам. Где — то кричит мать. Её голос режет слух.

Врываюсь в кабинет. Массивный стол, кресло, книжные шкафы. Пусто. Ни отца, ни матери, ни сестры.

Тайник.

Секретная ниша за портретом прадеда. Я вжимаю биосенсор , щелчок.

Быстрее!

Нажимаю на скрытые защелки. Панель с тихим шипением отъезжает в сторону. Внутри — пистолет. Тяжёлый, холодный.

Хватаю его. Рука непривычно проваливается вниз от веса.

В этот момент дверь в кабинет срывается с петель. Е ё вышибает внутрь огромной силой. Дубовая масса с грохотом летит через всю комнату, вмазывается в стену.

В проёме — тварь . Две. Волчья морда.

Высокие, массивные . Броня, сварганенная из ржавых металлических пластин. Эмблема . " Ржавые Волки " . Из — под шлем а — не глаза. Светящиеся точки. В руках — оружие , какие — то наросты, из которых торчат стволы. Х имер а .

Одна поднимает свой " карабин " . Из жерла вырывается сгусток энергии.

Я вжимаюсь в стену у ниши. Рядом взрывается шкаф. Дерево, бумаги — всё вспыхивает ярким пламенем.

Жар опаляет лицо.

Поднимаю пистолет. Две руки. Чтобы удержать. Быстро п рицеливаюсь. Как учил отец. Не в броню. В глаза .

Стреляю.

Отдача бьёт по плечу. В спышка. Звенящий звук разряда.

Попадаю. В глаз у одно й твари взрывается. Тварь отшатывается, издаёт механический скрип .

Стреляю снова. Второму в сустав. Нога подкашивается.

Они лезут в проём.

И тут — сквозь дыру в стене, которую они проделали, вползает ОНА.

Тварь! Химера — р азмером с медведя . Формы волка, но кожа — серая чешуя, слитая с бронепластинами. Шесть фасеточных глаз на удлинённой башке горят ядовито— жёлтым .

Я отскакиваю.

Стреляю в неё. В голову. Пуля оставляет чёрный след на чешуе, но не пробивает.

Она рычит. Звук низкочастотный, от него дрожит всё внутри.

Поворачивается ко мне. Глаза —зрачки сужаются.

Я отступаю к окну. Спиной чувствую холод стекла. Некуда отступать.

Из проёма входит младший Волков. Александр. В элегантном, по сравнению с его " бойцами " , костюме. Лицо спокойное. Холодное. В руке —клинок, по котор ому струится голубое сияние. Плазменный меч.

— Где обруч, мальчик? — его голос тихий, но он заглушает грохот боя.

Я молчу. Только сжимаю рукоять пистолета. Пальцы слиплись.

Он смотрит на меня. Потом кивает химере.

Та делает рывок.

Я успеваю только вжать курок пистолета. Снести твари пол башки. Но химере хватает и оставшейся части чтобы нанести удар. Удар пришёлся в живот. Л апой. Острая, жгучая боль. Холод.

Я падаю на колени. Пистолет вываливается из пальцев. В животе — пылающая дыра. Я смотрю вниз. Кровь. Много крови.

Голова кружится. Заваливаюсь на пол.

Вижу, как в дверях кабинета появляется отец. Его лицо искажено яростью. Бронежилет проплавлен, Он бросается на Волкова. Разжигает в руке огненный шар. Почти в упор кидает его в Волкова. Химера чуть быстрее, откинув хозяина принимает удар на себя. Александр рывком встаёт и почти небрежным движением проводит плазменным клинком.

Клинок входит в грудь отца. Почти б еззвучно. Только лёгкий шипящий звук.

Отец замирает. Его глаза расширились . Он смотрит на меня.

— Граф Орлов! Надо же какая встреча, — Волков смотрит в застывающие глаза отца.

Потом — крик сестры.

Лиза! — о на врывается в кабинет с маленьким пистолетом в руках. Стреляет в Волкова. Раз. Два. Пули рикошетят от его костюма .

Волков даже не смотрит на неё. Просто отводит руку в её сторону.

Сгусток энергии из карабина последней из химер, той что я прострелил лапу, поражает её в грудь.

Она падает. Её тело дёргается.

Я лежу на боку. Не могу пошевелиться. Холод ползёт от ног к сердцу.

Волков подходит к сестре . Наклоняется. Смотрит .

— Придурки, я сказал Лизку брать живой — говорит он. — ж аль, р од Орловых кончился.

Темнота наступает от краёв зрения. Поглощает всё. Слышу звук — тяжёлый сапог с металлической подошвой прямо у головы. Тишина.

Я чувствую — холодный камень под щекой.

Дёргаюсь, возвращаюсь. В тёмную комнату. В липкую лужу. В чужое тело.

Дышу рывками. Боль в животе живая, настоящая. Это не сон. Это память. Чужая смерть. Я — Кирилл Орлов.

Нет, Кирилл сдох. По-настоящему. Я это чувствовал — пустота внутри, чужое сердце стучит только потому, что коробка заставила. Я — Максим Воронов, который должен был сдохнуть в той машине. А теперь я в трупе аристократа.

Я лежал на холодном камне, и в висках стучало. Моё сердце — чужое, молодое, напряжённое. Перед глазами всё ещё стояли картины чужой смерти. Я чувствовал жгучую боль в животе, слышал хрип отца и видел холодные глаза Александра Волкова.

Я прожил последние минуты Кирилла Орлова. Прочувствовал каждый миг его агонии. Прожил так, будто сам... черт побери это я и был.

Сознание медленно возвращалось, как отлив после шторма. Я был Максимом Вороновым, который должен был быть мёртв, застрелен при попытке к бегству. Но я дышал. Сердце билось. И боль... боль была другой. Острой, но уже притуплённой, будто рану заливали жидким азотом.

Я медленно, преодолевая протест каждой мышцы, поднял руку и коснулся живота. Под пальцами — липкая, запёкшаяся ткань. Но под ней... не зияющая дыра, а что—то плотное, стянутое. Я приподнял ткань рубашки. В слабом свете, пробивавшемся сквозь пыльные витражные окна, увидел жутковатый шрам. Свежий, розовый, будто заживающий несколько недель. Но вокруг — пятна совсем свежей крови. Такого не бывает.

Коробочка над раной тихо вибрировала. Каждое покалывание отзывалось острой иглой в позвоночнике. Боль не ушла — она просто стала терпимой. Руки дрожали, ноги были ватными. Если эта штука вырубится — я сдохну за минуту. Отлично. Теперь у меня есть таймер.

Боль отступила достаточно, чтобы можно было двигаться. Я оттолкнулся от пола, сел. Голова закружилась, но не от потери крови, а от перегруза информацией. Чужая память. Чужая боль. Своя смерть. Нужно было структурировать хаос или отвлечься. Вероятно болевой шок с галлюцинациями, никогда не слышал о таком, но объяснение всему происходящему есть. Может меня чем то накачали?

Вместо паники в голове щёлкнул автомат, я на месте бойни. Один. Живой. Думай быстро решай еще быстрее.

Я встал. Ноги дрожали, но держали.

Думать о важном. Что сейчас важно? Я на месте преступления. Так. Что имеем?

Я сделал первый шаг, потом второй, медленно, как уставший лунатик, начал обход.

Остановился над телом мужчины — Демьяна Орлова. Аккуратное, смертельное ранение. Удар нанесён спереди, уверенной рукой, почти без эмоций. Профессионально.

Показательная казнь.

Перешёл к девушке — сестре. Оплавленное ранение в грудь. Мясники.

Я поднял голову, окинул взглядом комнату. Следы стрельбы повсюду. Выжженные пятна на стенах, сколы на камне, оплавленные металлические детали мебели.

Следов оставили — на целый батальон следователей хватит. Не пытались скрыть.

Знают, что им ничего не будет? Уверенные в своей безнаказанности?

Я подошёл к тому месту, где в воспоминаниях стояла химера. На полу — глубокие царапины от когтей. Крупные, с мою ладонь.

Мой взгляд упал на вывороченную дверь. Траектория. Её не просто выбили. Сорвало с петель ударной волной от чего—то мощного.

Я закончил осмотр и снова посмотрел на свои руки. Чужие руки. Они дрожали. Внутри была не боль, не страх, а холодная, кристальная ярость. И зарождающееся чувство ответственности. Я видел их смерть. Я чувствовал их боль. Они стали... своими.

Я был мёртв. Макс Воронов мёртв. Семья Орловых мертва. Кирилл Орлов мёртв. Здесь, в этом доме, лежала ещё одна уничтоженная семья. И тот, кто это сделал, был уверен, что покончил со всеми.

Он ошибался.

Тело Кирилла жаждало мести. Холодной, яростной, любой.

— Это твоя плата за владение! —Кричало оно дрожью в пальцах.

—Месть! — сказал я, словно закрепляя договор.

Остался еще один, пока последний вопрос. Я посмотрел на устройство на своём животе. Кто—то оставил его здесь. Кто—то, кто хотел, чтобы Кирилл Орлов выжил? Союзник?

Снаружи, сквозь толстые стены и разбитые окна, донёсся нарастающий вой сирен. Сначала один, потом второй, третий. Привычный рефлекс заставил меня сделать шаг к выходу. Выяснить, что случилось.

Стоп. Если я это я, то беглый преступник, если я не я.. а бред. Я окинул взглядом место бойни. Трупы. Лужи крови. И себя — единственного выжившего, с загадочным устройством на животе, затягивающим смертельную рану.

Так, полиция. Если меня найдут здесь, в таком виде… Вопросов будет больше, чем у меня есть ответов. На пару лет строгого режима. Или чего похуже. Плохое начало для новой жизни.

Инстинкт выживания заглушил всё остальное. Нужно исчезнуть. Сейчас же. Память Кирилла, сработала как ключ. Взгляд сам потянулся к портрету прадеда, там тайник с которого всё началось. Ниша.

Я отодвинул тяжёлую раму. За ней небольшое, тесное пространство, куда можно было втиснуться. Пахло пылью и бумагами. Я залез и замер. Прижавшись спиной к холодной стене прикрыл проём. Темнота. Боль в животе почти отключила меня.

Я уцепился ускользающим сознанием за свой последний день... настоящего меня.

Больница. Третья городская.

По коридору везут носилки. Это Маша.

Я не дышу. Мир сузился до её пряди волос, до покрывала, до белого, как мел, лица. Её лицо.

Крик: "Давление падает!" Другой: "Срочно в реанимацию! Катетер!" Тело с каталки перекладывают на каталку другую, с колёсами. Стук, скрежет металла. "Дефибриллятор! Тащите дефибриллятор!" Голоса сливаются в оглушительный, бессмысленный гул.

Я стою как статуя. Не могу пошевелиться. Не могу издать звук. Вижу, как они катят её тело,

Внутри холод. Сковывает все. Мысли. Дыхание.

"Маша!" — хочу крикнуть я.

Чья—то тяжелая рука ложится мне на плечо. Медленно, через силу, поворачиваю голову.

Двое. В штатском. Лица каменные. Один держит у груди удостоверение.

— Воронов Максим Олегович?

Голос доносится будто из—под воды, глухой и далёкий.

Я не могу говорить. Киваю. Едва заметное движение головы.

— Вы арестованы по подозрению в убийстве вашей жены, Марии Вороновой.

Меня втолкнули на заднее сиденье служебной лады. Дверь захлопнулась с глухим щелчком центрального замка

Сдавленный вдох. Пришёл в себя. Как раз вовремя. Донеслись тяжёлые шаги и голоса. Я затих. В комнату вошли двое.

— Тысяча чартей, Петрович, смотри ка! Весь пол в плазменных ожогах. Дыра в стене... Это ж наверное Цербер! химера волковская. Настоящая боевая единица, а не эти наши дроны—игрушки.

— Ты видел того цербера, нет, вот и молчи. Цербер не цербер. Зато мой ствол и останется в кобуре. Остынь Шурик — раздался усталый, нарочито безразличный голос. — Расслабься. Работа для галочки. Приехали, констатировали: "Ржавые Волки" провели санкционированную зачистку. Точка.

— Какую к чартам санкционированную? Тут семью вырезали! — в голосе младшего, Шурика, плескалась яростная беспомощность.

— А кого вырезали то? — парировал Петрович. — Утром Совет Родов и Кланов официально внёс род Орловых в реестр "мёртвых". Нет рода — нет и его членов. С юридической точки зрения, это уже не люди, а "реликты". А на реликты охота разрешена. Волковы просто... собрали свою законную добычу. Безотходно, кстати, — он усмехнулся, — сразу и поместье ихнее им отойдёт. Новый управляющий вот вот прибудет.

— Это чарт ... это...! — прошипел Шурик!, понижая голос. — Я два месяца учился на патрульного стража! Мы должны расследовать!

— Расследовать что? — голос Петровича стал резким. — Смотри: все следы ведут к "Ржавым Волкам", на которых у нас ничего нет! Ты что, в штрафную смену захотел? Или на дно канала? Заткнись, делай, что велят! Опечатывай, описывай "обнаруженные повреждения в результате санкционированного проникновения и зачистки реликтов" и жди, пока господа Волковы не пришлют своего человека прибирать халяву. Увозите тела! Быстро!

—Если аристо, так меж своих ....

—Шурик! Ты будто вчера на улицу вышел, тебя что в аквариуме воспитывали? Всё завязывай болтать

Застучали новые шаги, послышался скрип носилок и металлический лязг. А я сидел в темноте, и мой мозг, раскладывал по полочкам новую, чудовищную реальность.

Род Орловых. Мёртвый род. Реликты. Официальная охота. Совет Родов и Кланов. Санкционированное убийство. Юридическое прикрытие грабежа.

Слова обретали форму, выстраиваясь в картину циничного мира, где закон — инструмент "справедливости", для "правильных" рук. Ладно, а где не так?

Тело скрюченное в тесной нише накрывало волнами боли и окоченения, я почти проваливался в бред и прошлое

Попытался растереть лицо руками.

—Чарт! Тут шум какой то... из за стены— выругался Шурик.

Я застыл в нише, вжавшись в холодную стену. Неподвижен. Дышал тихо, через раз, превратившись в слух. Шаги и голоса — прямо у потайной панели. Сердце колотилось так, что, казалось, его эхо отражается от камня стен. Я сжал кулаки, заставив мысли замереть. Паника — роскошь для трупа.

— Петрович, слушай... — молодой голос, Шурик, прозвучал в двух шагах от меня.

Вздох. Не просто усталый, а человека, который уже представлял себя дома или в баре.

— Забей. Это артефакты Орловых без подпитки сдыхают. Или крысы. Не наша работа, короче. Волковы сами тут разберутся, нам главное их дождаться, а не призраков искать.

Шаги отдалились от стены. Я глубоко и бесшумно задышал. Мышцы остались тугой пружиной.

Слышу, как кто то подходит к столу. Звук поднимаемого стула.

— Говорят, у них дочь... кажется... в столице училась. Разрабатывала что—то. А теперь... как скот на бойне. — заговорил Шурик

Петрович хмыкнул. Его голос прозвучал ближе.

— "Скот" — это мы с тобой, Шурик. Те, кто по трупам ходит за зарплату в три сотни рублей. Чистим дерьмо за господ, чтобы их диваны не воняли. А они... — он плюнул на пол. — ...они просто играли в игры, к которым не готовы были. Проиграли. Всё.

— Смотри Петрович, кровь на стене! Там явно что то есть за картиной.

Шурик принялся простукивать стену.