Глава 3 · Кто рано встает, тому Бог подает

Разбудить меня Агафья обещала затемно. Обещание своё старуха сдержала. Правда, вышло у неё не совсем так, как задумывалось.

Сначала в коридоре что-то тяжело грохнулось об пол. Следом звякнуло железо, и на весь дом заорал Сенька:

— Караул! Убивец! Держу-у!

— Пусти, ирод! — заголосили ему в ответ. — Пусти, окаянный, кому говорю!

С кровати я слетел раньше, чем успел толком проснуться. Схватил со стола подсвечник, крутанул ключ в замке и рванул дверь на себя.

На полу в коридоре валялась оброненная свеча. Слава богу, потухшая. А то нам только пожара сейчас не хватало. Рядом со свечой в обнимку барахтались Агафья и Сенька. Слуга одной рукой вцепился старухе в рукав, второй держал кочергу. Замахнуться, правда, так и не решился. Видимо, убивец в темноте показался ему подозрительно мелким. Агафья молотила Сеньку кулачком по спине и требовала свободы.

Что именно произошло, догадаться было несложно. Спал Сенька на этот раз не сидя, как вчера, а лёжа. Поперёк порога. Чтобы убийца, если явится, наверняка об него споткнулся. Убийца не явился. Явилась Агафья.

— Доброе утро, — сказал я и опустил подсвечник.

Сенька замер, разглядел, кого именно поймал, охнул и выпустил рукав. Кочерга второй раз загремела по полу. Агафья поднялась, одёрнула юбку, поправила платок и только после этого развернулась к слуге.

— Ты пошто, ирод, под дверью разлёгся⁈ — накинулась она на Сеньку.

— Дык караулю! — с достоинством ответил тот, поднимаясь следом. — Барина!

— От кого⁈

— От убивца!

— Это я, стало быть, убивец⁈ Ты что ж, чертяка окаянный, по голосу не признал? Я ж кричала!

Сенька задумался. Причём всерьёз, по-честному, будто ему загадали загадку.

— Почём мне было знать, Агафья Тихоновна, — рассудил он наконец. — Темно. Наступили. Навалились. Хрипите. Убивец, поди, так же ходит. А кричать, знаете, это вовсе не оправдание. А ну как убивец попался хитрый и специально вашим голосом ругается?

— Я хриплю⁈ — возмутилась бабка.

Из всего Сенькиного монолога она обратила внимание только на эту деталь.

Арсений на всякий случай выставил кочергу перед собой и молча сдал на несколько шагов назад. Наверное, расценил: сейчас лучше ничего не отвечать. Всё сказанное им будет использовано против него.

Я глянул в окно в конце коридора. Небо за стеклом едва начинало сереть. Даже петухи, и те ещё помалкивали. Зашибись. Петухи спят, а барин уже проснулся.

— Агафья, который сейчас час? — спросил я старуху демонстративно недовольным голосом.

— Так утро уже, Аркашенька, — удивилась она, мгновенно забыв про Сеньку. — Вставать пора, голубчик. Батюшку хоронить надобно.

Утро, по моим прикидкам, ещё и не думало наступать. Часа четыре ночи, не больше. Сейчас светает рано, но Агафья, судя по всему, решила опередить солнце. Из принципа. Хотя батюшка так-то уже никуда не торопится. Вот ведь неугомонная бабка.

— А вынос когда? — поинтересовался я опять же с намёком. Мол, на кой чёрт так рано поднимать на уши весь дом?

— Часу в девятом. Как отец Никодим придёт, понесём батюшку в церкву. Там обедня, а опосля и отпевание, — совершенно игнорируя мои намёки, ответила нянька.

— Зачем же вставать сейчас?

— Положено, — отрезала она.

Против «положено» аргументов у меня не нашлось.

Только после этого я заметил на полу, рядом со свечой, что-то тёмное. То ли свёрток, то ли скомканные вещи. Агафья подхватила это, отряхнула и, не спрашивая разрешения, понесла в комнату.

— А ты чего встал, чучело? — бросила она через плечо Сеньке. — Воды тащи барину. Умываться.

Тёмное оказалось сюртуком и шляпой. Траурного платья у Аркашки отродясь не водилось, так что Агафья выбрала из графских запасов сюртук потемнее, а на шляпу нашила чёрный креп. Судя по красным глазам старухи, шила она полночи.

Пока Сенька бегал за водой, нянька загибала пальцы, рассказывая мне план на день:

— Отец Никодим к обедне велел быть. Могилу мужики ещё вчерась докопали. Кутью Маруся с вечера поставила, кисель сварили. Вино твоё, соколик, купецкое в леднике стоит. Ключ у меня. — Агафья похлопала себя по боку. — А то мужики раньше времени помянут. Им только дай волю.

Договорить старухе не дали: вернулся Сенька с кувшином. Кочергу он так и не выпустил, держал её под мышкой. Видимо, считал, что караул пока никто не снимал.

Одевался я под присмотром этой парочки. В присутствии Агафьи пришлось согласиться на помощь слуги. Потому как моя попытка сделать всё самостоятельно вызвала у няньки категорическое неприятие. Она заявила, что в Петербурге могу хоть на голове ходить, в «ентой столице нынче одни нехристи, чего только не удумают», а дома «увольте, пущай всё как положено».

Минут через десять процесс подготовки к траурному выходу был окончен. Рассмотреть себя со стороны возможности не имелось. Все зеркала в доме Агафья ещё во вторник завесила. Но Сенька мой внешний вид оценил максимально высоко.

— Красавец, барин! — Слуга отступил на шаг и восхищённо цокнул языком. — Чисто жених!

Агафья тут же, без малейшей задержки, отвесила ему подзатыльник.

— Типун тебе на язык! Батюшку хороним, а он — жених!

Потом помолчала, подошла ближе, начала поправлять мне ворот.

— Бутримовы, кстати, будут, — сообщила она уже совсем другим тоном, будто речь идёт о чём-то незначительном. — Вчерась от купца посыльный прибегал. Всем семейством, говорит, приедут.

Я покосился на старуху. Выражение лица у неё было такое, будто вовсе не она только что лупила Сеньку за «жениха». Пожалуй, бабуля ничуть не меньше почившего графа желала сосватать Аркашку купеческой дочке.

— Ты бы пригляделся, соколик, — тихонько бубнила Агафья, продолжая мучать воротник. — Варвара Гордеевна, она-то девица приличная. С хорошим приданым опять же. Год траура впереди. Так оно, может, вы бы… ну не знаю… на охоту съездили бы с батюшкой её. А там можно и на ужин их пригласить…

— Ага… — тихонько буркнул Сенька. — Значит, мне за сюртук досталось, а сама…

— Агафья… — Я поймал бабкины руки, осторожно убрал их от своей шеи. — Ты же знаешь, какой из меня охотник. Вот так невзначай подстрелю вместо кабана Гордея Силыча — будет потом веселье. Спасибо за заботу, однако давай мы эту тему пока закроем.

Бабуля насупилась, но замолчала.

Вниз мы спустились втроём. Сенька с кочергой замыкал шествие.

Гроб стоял в гостиной, на столе под образами. Вокруг горели свечи. Над гробом бубнил уже другой дьячок, помоложе. Прежний храпел тут же, на лавке у стены, накрыв лицо шапкой. Храпел, к слову, тоже на одной ноте. Мастерство, как говорится, не спрячешь.

У изголовья стоял Наум. В старом мундире, застёгнутом под самое горло, при медали на голубой ленте. Стоял навытяжку и смотрел перед собой. Судя по всему, стоял он так не первый час.

Пётр Николаевич лежал в парадном мундире, при орденах, как Агафья и хотела. Лицо у графа даже теперь оставалось недовольным. Будто сейчас откроет глаза и спросит, где сын шлялся весь день.

Что полагается делать в таких случаях, я представлял слабо. В прошлой жизни мне уже приходилось хоронить близкого человека, но тогда специальное агентство приехало, всё сделало, и никаких дьячков, кстати, не было. Домой тоже никого не привозили. Поэтому решил просто постоять рядом.

Выдержал минут десять. Затем у меня вдруг резко обнаружился СДВГ. Начал переступать с ноги на ногу, вертеть головой, вздыхать. Причём всё это лезло из моего нутра само собой. Думаю, дело в том, что хоронить предстояло совершенно чужого человека, на которого мне как бы немного плевать. Ну и, возможно, Аркашкино тело не желало стоять на месте и ничего не делать. Бывший хозяин был у него крайне активный товарищ.

Когда дьячок покосился на меня с неодобрением в третий раз, а нянька выразительно шмыгнула носом, утирая слёзы, стало понятно: надо валить. К нынешней репутации не хватает только добавить слух, что граф Вельяминов у гроба папеньки прыгал на месте как стрекозёл и всем своим видом демонстрировал желание побыстрее предать отца родного земле.

Я сделал максимально печальное лицо — мол, так мне больно и переживательно, что сердце сейчас разорвётся, — перекрестился и начал медленно пятиться к выходу. Удалось даже выдавить слезу. Единственное — задержался возле Наума.

— Ты всю ночь не спал, что ли? — тихо сказал я. — Иди приляг. Хоть на час.

Денщик упрямо мотнул головой, на меня даже не глянул. Смотрел исключительно на восковое лицо графа:

— После, ваше сиятельство.

— Ну после так после, — кивнул я и вышел из комнаты. Хотелось вдохнуть свежего воздуха: от запаха свечей начала кружиться голова.

Чёртов Аркашка. Блажной какой-то. Ладно, вид крови не нравится, теперь-то отчего плохо стало?

На крыльце было зябко. Двор пустой, ворота закрыты. До выноса оставалось очень до хрена, и что делать всё это время, я вообще не имел понятия.

Для начала минут двадцать посидел на ступенях. Потом понял, что все пять часов так не просижу. Во-первых, задница не казённая, во-вторых, того и гляди появится Агафья и снова утащит меня в дом. А мне к мёртвому графу сильно не хочется возвращаться. Всё-таки не моё это — изображать скорбь там, где ею и не пахнет.

В итоге решил пройтись, изучить более детально усадьбу. Хозяйским глазом. Дом и баню я уже видел, всё остальное оставалось тёмным лесом.

К тому же имелся вопрос посерьёзнее. Наум уверял, что ночью чужой сюда не войдёт: ворота заперты, собаки спущены. Проверить лично, так ли тут всё неприступно, лишним не будет.

Спустился с крыльца. Из-за угла дома тут же вылетели две давешние псины. Разогнались было, но признали барина, сбавили ход и пристроились рядом, виляя хвостами. Так втроём и двинули на обход. Почётный караул, не иначе.

Начал с ворот. Добротные, дубовые, в полтора человеческих роста. Изнутри их держал засов толщиной с мою руку. От ворот в обе стороны тянулся частокол из заострённых брёвен. Перелезть, конечно, можно. Особенно если очень надо. Только по эту сторону тебя встретят собаки, которые не будут так любезны, как сейчас.

Конюшня стояла справа от ворот. Длинная, бревенчатая, с сенником под крышей. Внутри я насчитал десять стойл. Лошадей — две. Те самые, Тимофеевы, на которых мы мотались по всему уезду. Они повернули ко мне головы, посмотрели без малейшего интереса и снова уткнулись в кормушки.

Восемь пустых стойл. Восемь лошадей, которых нет. Над одним стойлом ещё висела дощечка с вырезанной ножом кличкой: «Буян». Куда делся Буян, гадать не приходилось. Туда же, куда и лес.

В каретном сарае ситуация повторилась. Внутри стояли старые сани, рассохшийся возок и дрожки без одного колеса. Зато на земляном полу отчётливо виднелась колея от широких колёс. Была здесь когда-то вещь посолиднее нашего тарантаса. Была и уехала. Видимо, вслед за Буяном.

Дальше пошло быстрее. Людская изба с закрытыми ставнями. Пустой флигель с заколоченной дверью. Скотный двор, где три коровы при моём появлении замычали так возмущённо, что я сразу предпочёл ретироваться от греха подальше. Амбары под замками. Ледник — земляной холм с дверцей, из-под которой тянуло холодом. Там, надо думать, и стояло купеческое вино.

Хозяйство, в общем, напоминало один завод, который я спасал в девяносто восьмом. Снаружи выглядит прилично, солидно, внутри распродано всё, что можно увезти. Как ещё коровы целы остались.

За амбарами начинался сад. Яблони, вишни, кусты крыжовника, грядки. И вот тут обнаружилась интересная вещь. Частокол, такой надёжный у ворот, до сада не доходил. Упирался в угол амбара и на этом заканчивался. Дальше границу усадьбы обозначала канава, заросшая ивняком. Канава, к слову, не такая уж глубокая. При желании можно перебраться.

Тропинка, ведущая от дома, у канавы сворачивала к пруду. На противоположной стороне начиналась другая. Узкая, утоптанная до твёрдости. То есть ходили по ней не раз и не два. Судя по всему, эта дорожка вела в Столпово.

Зашибись, конечно, логика у Наума. Никто, говорит, не попадёт. Ну да, через ворота, может, так и есть. А если из села дойти до канавы, перебраться через неё, как раз окажешься на территории усадьбы. Заходите, люди добрые, берите что хотите. Единственная надежда — собаки. Если сунется чужой, поднимут лай. Наверное.

Я постоял, посмотрел на тропинку. Потом на собак. Собаки посмотрели на меня. Вид у них был совершенно невинный.

После недолгих раздумий двинулся к пруду. Решил сначала обследовать всё там.

Солнце к этому времени уже лениво выползло на небосклон.

Баня стояла там же, где и в первый день, недалеко от воды. Чуть дальше начинались камыши. А из камышей торчало удилище.

— О как интересно… — тихонько высказался я себе под нос и двинул к неизвестному рыбаку.

Рыбаком оказался пацан лет десяти. Он сидел на корточках, гипнотизировал поплавок. Белобрысый, лохматый, в рубахе, подпоясанной верёвкой, в свободных штанах и босой.

Собаки сорвались с места, подбежали к мальчишке и… радостно начали скакать возле него. Одна даже пыталась лизнуть в ухо.

Пацан, не оборачиваясь, отпихнул её локтем:

— Отстань, дурная. Спугнёшь.

На меня собаки так не реагировали. Хотя Аркашку знали со щенячьего возраста.

— Клюёт? — поинтересовался я.

Пацан обернулся. Увидел барина. Замер. Секунды три смотрел на меня, не мигая, как давеча Пров Матвеич. А потом в одно мгновение активизировался.

Удилище полетело в воду. Сам рыбак вскочил на ноги, метнулся к воде, вытащил кукан с рыбой и попытался затолкать его за пазуху. Расставаться с честно добытым уловом пацану явно не хотелось.

Рыба такому обращению не обрадовалась. Крупный линь, одиноко висящий на кукане, забился изо всех сил прямо под рубахой. Он так молотил пацана хвостом, что тот от каждого удара ойкал, взвизгивал и подпрыгивал на месте. Со стороны выглядело так, будто у малолетнего любителя рыбалки случился приступ падучей.

— Да успокойся. — Я поймал мальчишку за шиворот, тряхнул его легонько. — Успокойся, чего взметался?

Судя по всему, ловить рыбу в барском пруду тут считается преступлением.

— Барин! — Пацан рухнул на колени, прижимая к животу трепыхающийся улов. — Не губите! Я больше ни в жисть! Тятька выпорет!

— Тятька — это у нас кто?

— Тимофей! Кучер ваш!

Я посмотрел на пацана внимательнее. Белобрысый, вихрастый, тараторит без передышки. Ничего общего с Тимофеем. Хотя, если приглядеться, нос похож. И уши.

— Как звать? — Я отпустил мальчишку.

— Федька!

— Значит так, Федька. — Присел на корточки, чтобы не нависать над ним. — Рыбу оставь себе. Считай, барин дозволил. Тятьке ничего не скажу. Но уговор: я спрашиваю, ты отвечаешь. Честно.

Федька недоверчиво уставился на меня. Линь под рубахой, видимо, тоже прислушивался, потому что затих.

— Ей-богу? — шёпотом уточнил пацан.

— Ей-богу. Часто тут ловишь?

И вот тут Федьку прорвало. Причём так, что Сенька по сравнению с ним показался бы немым.

Выяснилось, что ловит он тут чуть не каждое утро. Затемно приходит, по тропке, через сад. Главное — до старого барина успеть. Старый барин кажное утро выходил вокруг пруда круги нарезать, и тогда Федька нырял в камыши и сидел там тихо, как мышь. Однажды так просидел целый час, ноги затекли, а линь сорвался. Во какой линь. Больше этого.

Видимо, природа в этом семействе соблюдала равновесие. Сколько разговорчивости недодала отцу, столько отсыпала сыну.

— Любопытно… — протянул я, внимательно рассматривая курносую Федькину физиономию.

Значит, пацан тут бывает каждое утро. И в день смерти графа тоже мог быть…

— А как сидел в камышах, видел что-нибудь интересное? Может, пару дней назад или три дня. Или… когда батюшка мой помер?

— Дык много чего! — оживился Федька. — Вот, к примеру, аккурат перед тем, как вы приехали, дня за два, барин на Наума Егорыча гневался. Страсть как гневался! Главное, ещё не рассвело толком, а они уже тут. Возле пруда оба появились. И барин так ругался, так ругался… «Выгоню!» — кричал. «Пойдёшь в Сибирь у меня!»

— Ого… А почему кричал? Из-за чего злился? — спросил я, пытаясь уложить в голове новую информацию.

А она, эта информация, была крайне любопытной. Уж кто-кто, а денщик себя позиционирует как самого преданного графу человека. И тут вдруг такой поворот. Да ещё Сибирь… Что же Наум сделал?

— Не разобрал. — Федька огорчённо шмыгнул носом. — Далеко было, да и камыш шуршит. Токма и расслышал про Сибирь. А! Ещё барин сказал: «Головой ответишь!» А Наум Егорыч стоял навытяжку и молчал. Барин потом плюнул и ушёл.

Любопытно, однако…

— Говоришь, перед моим приездом?

— Ага, — радостно согласился пацан. — А ещё за день до того Агафья Тихоновна бабу выводила. Нашу, столповскую. Рано-рано, ворота ещё заперты были. Через сад провела, по тропке, туды, где канава, и назад воротилась. И всё оглядывалась.

Я уставился на пацана, пытаясь понять, не врёт ли. Судя по вытаращенным глазам, очень вряд ли. Похоже, мальчишка рассказывал то, что было на самом деле.

Тогда назрел вопрос: это что за прикол такой? Наум срётся с графом перед моим приездом, Агафья баб каких-то в дом таскает. И всё это тайком. Потому что ни один из них, когда опрашивал Пряников, ничего подобного не рассказал. Особенно про посторонних.

Агафья натурально возмущалась, била себя в грудь и говорила, что в усадьбе, кроме тех, кто должен тут быть, никого не бывает. Да и денщик уверенно заявил исправнику, что последнее время Пётр Николаевич был спокоен, всё ждал приезда сына.

И это, ёшкин кот, ближний круг. А я ещё сомневался, мол, вряд ли они подходят на роль убийцы.

— Что за баба? — спросил пацана, стараясь не выдать своего очень сильного интереса.

— Не разглядел, — пожал плечами Федька. — Платок по самые глаза натянула.

— Так откуда ты решил тогда, что столповская? — удивился я.

— Барин… — Мальчишка посмотрел на меня как на слабоумного. — А кому тут ещё быть? Столпово рядом, стало быть, наша и есть.

— Когда это было?

Федька задумался. Сильно задумался.

— Дык… в середу. Али в пятницу. А может, в субботу… Я в тот день трёх карасей взял. Али это в другой день… когда двух?..

Восстановить хронологию событий по карасям нам не удалось. Пришлось двигаться дальше.

— Так, ладно… А ещё что-нибудь необычное видеть приходилось?

Мальчишка снова подвис, пытаясь сообразить, что именно барин считает необычным.

— Ну… — Он нахмурился, прикусил губу. Явно хотел угодить, чтобы Тимофей его потом за несанкционированную рыбалку не выдрал. — Маруська в баню с узлом ходила. Два раза. Заходила с узлом, выходила без. Енто странно? А ещё Дашку видал. Она утром из села прибегала. По тропке.

Я, если честно, прибалдел окончательно. Вот тебе и «мой дом — моя крепость». Шляются все куда хотят, и в основном ночью или под утро.

— Аркашенька-а! — донеслось со стороны дома. — Ты где, сокол мой⁈

Я от неожиданности аж вздрогнул. Ну и от того факта, что нянька обо мне всё-таки вспомнила, тоже.

— Ладно, Федька. — Хлопнул мальчишку по плечу. — Как уговорились, отцу не расскажу. А ты вот что… Ходи спокойно рыбу ловить. Каждое утро, как и раньше. Только никому про то не докладывайся. И смотри по сторонам. Если увидишь, что спозаранку кто-то из дворовых снова туда-сюда шастает, мне расскажешь. Но! — Я строго посмотрел на мальчишку. — Сам никуда не лезь. Ясно? Давай так. Окно моей спальни знаешь?

— Конечно, как не знать-то, — удивился Федька. — Я в доме бывал, тятька несколько раз проводил. Агафья меня кашей кормила. Енто по праздникам было, старый барин разрешал.

— Вот и чудно. Значит, если что увидел, бегом несёшься к дому и бросаешь камешек в окно, пока не выгляну. Но делаешь всё тихо. Понял?

Пацан посопел немного. Потом кивнул.

Было ясно, что на самом деле ни черта он не понял, особенно зачем камнями в окно кидаться, но раз барин сказал, что так надо, значит, сомнений быть не может.

Я попрощался с Федькой и двинул обратно к дому, на Агафьин голос.

Ладно, чёрт с ним. С дворней разберусь потом: кто куда по ночам шляется и зачем. С Наумом тоже. А сейчас есть дела поважнее: долги, Куриловка и фамилия, которую везёт мне Гиацинтов.