Глава 4 · Мертвые сраму не имут. Живые — сколько угодно

Агафья обнаружилась на крыльце. Замерла, как статуя, уперев руки в бока, и смотрела на меня осуждающим взглядом. Взгляд был настолько осуждающий, что собаки, бегущие за мной следом, сначала сбились с шага, потом сбавили скорость, а потом вообще остановились и резко изменили направление. Выражения морд у обеих были крайне говорящие. Мол, прости, барин, но к этой бабке мы не пойдём.

Тут же возле крыльца стоял ещё один человек. Никанор Ильич Мухин собственной персоной. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребил край сюртука и выглядел, с одной стороны, счастливым, что в свете происходящих событий казалось абсолютно неуместным, с другой — изо всех сил старался казаться горюющим. От этого противоречия лицо помещика каждую минуту кривилось то в улыбке, то в страдательной гримасе.

— Аркашенька! — Стоило мне приблизиться, нянька заметно оживилась. — Вот. Гость к тебе. Видишь, прибыли с утра пораньше, чтобы графа-батюшку, заступника… — Агафья громко всхлипнула, утёрла одинокую слезу краем платка.

Затем бросила весьма выразительный взгляд в сторону Никанора Ильича. Мол, гнать надо таких гостей поганой метлой. Как, собственно говоря, и поступал папенька.

Мухин, не дожидаясь продолжения, сорвал с головы шляпу и тут же принялся кланяться.

— Ваше сиятельство! Осмелился-с! Чтобы, значит, первым-с. Чтобы в такой день не оставить-с…

Надо признать, если Мухин хотел произвести на меня впечатление своим ранним появлением, ему удалось. До выноса оставалось ещё часа три с лишним, на кой чёрт он припёрся настолько загодя, совершенно было непонятно.

— А в дом чего ж не прошли? — спросил я помещика, игнорируя сигналы няньки.

Мухин покосился на Агафью. Агафья — на Мухина.

— Пётр Николаевич дальше крыльца не пускали, — с достоинством сообщила бабуля. — Вот и я не пущаю. Порядок.

— Совершенно справедливо-с! — радостно закивал Мухин. — Порядок-с! Я и не в претензии…

— Агафья. — Я мрачно посмотрел на бабку. — Пусти. Негоже в такой день человеку отказывать в приёме. Он же с чистой душой и светлыми помыслами. — Обернулся к соседу. — Помыслы, надеюсь, светлые?

— Ой, какие светлые, Аркадий Петрович, — ещё энергичнее затряс головой помещик. — Еду, а сам думаю-с: что же ты, Никанор Ильич, с такими светлыми помыслами в столь трагичный для всех нас день…

Агафья еле слышно фыркнула себе под нос, затем глянула на меня так, будто ей только что сообщили крайне неприятную весть. Однако посторонилась. Медленно, с тем выражением лица, с каким, наверное, открывают городские ворота неприятелю.

Физиономия Мухина враз озарилась ещё большим счастьем. Видимо, он уже и не чаял когда-нибудь стать завсегдатаем дома Вельяминовых. Никанор Ильич взбежал на крыльцо, подскочил к дверям, замер на пороге. Сначала занёс ногу. Потом осторожно шагнул вперёд. Посмотрел вниз, проверяя, не уходит ли пол из-под ног, не разверзлась ли бездна, из которой сам Пётр Николаевич Вельяминов крикнет: «Пошёл прочь, сволочь бесхребетная!» Только после этого перенёс вес тела вперёд.

— Впервые-с, — прошептал он. — Столько лет по соседству — и впервые-с…

Пока Мухин наслаждался моментом, бестолковясь в дверях, я изучал его внешний вид. Сюртук на помещике был тот же, что и в прошлый раз, доставшийся от деда. Зато на рукавах появились широкие белые манжеты, нашитые поверх сукна, а с тульи шляпы свисал чёрный креп. Длинный, чуть не до пояса. Мой, над которым Агафья корпела полночи, на этом фоне смотрелся как ленточка на коробке конфет.

— Ишь, плерезы нацепил, — зашипела нянька мне в ухо. — Будто родню хоронит.

Что такое плерезы, я не знал. Но, судя по тону Агафьи, Никанор Ильич сильно перескорбел по графу.

Перво-наперво Мухин пожелал проститься с покойным. Отказать человеку в таком желании было бы совсем не по-христиански, так что пришлось вести его в гостиную.

Там Никанор Ильич показал, как надо правильно страдать по усопшему. Едва увидев гроб, он всплеснул руками, издал звук, похожий на скрип несмазанной двери, и зарыдал. Громко, от души, с подвываниями. Рыдал Мухин тоже почтительно, с «-с» на конце.

— Столп-с! Опора-с! На кого ж вы нас-с…

Молодой дьячок сбился с Псалтири, удивлённо уставился на соседа. Его коллега, что спал на лавке, приподнял шапку с лица, оценил ситуацию. Подумал, наверное, что привели какого-то юродивого, дабы тот исполнял роль плакальщиц. Убедился, что юродивый ему знаком, и опустил головной убор обратно, снова погрузившись в сон.

А вот Наум появлению Мухина точно не обрадовался. Денщик нахмурился, зыркнул на меня с осуждением, потом на соседа с негодованием. Взгляд у Наума был такой выразительный, что Никанор Ильич сбился на середине очередного рыдания. Следующий всхлип вышел у соседа на полтона тише, а ещё через один иссяк совсем. Стало понятно: настрадаться вдоволь Никанору Ильичу не дадут.

Наум, конечно, как и Агафья, выгнать неугодного старому графу помещика не сможет, но им и не надо. Они оба так пялились на Мухина, что тот, в поиске поддержки, начал тихонечко клониться на дьячка, стоявшего рядом с усопшим. Дьячок сделал крохотный шажок в сторону. Мухин тоже. При этом угол наклона Никанора Ильича стал ещё больше. Возникало ощущение, что он собирается прилечь служителю церкви на плечо.

Дьячок, не переставая читать, снова чуть сместился влево. Мухин, как загипнотизированный, сделал то же самое. Видимо, в этом доме сосед чувствовал себя спокойно исключительно рядом с тем, кого точно не выгонят. Но при этом Никанор Ильич даже и не думал уходить. Наоборот. Решительность его физиономии свидетельствовала о крепких намерениях во что бы то ни стало проводить графа.

Я понял: пора вмешаться, пока папенькины похороны не превратились в нечто крайне неприличное. Подхватил Мухина под локоток, оторвал его от дьячка и утащил в столовую.

Агафья, поджав губы, проследовала за нами. Почти сразу принесла чаю. Поставила чашку перед гостем с таким раздражением, что чай выплеснулся на блюдце. Мухин рассыпался в благодарностях и немедленно согласился — мол, так даже удобнее, с блюдца-то. Точно не обожжёшься.

На самом деле я, конечно, не только хотел убрать соседа подальше от папеньки, Наума и дьячка, но и намеревался порасспрашивать его обо всём, что этот слизень может знать. А он, несмотря на внешнюю придурковатость, явно любит пособирать всякую информацию, его совершенно не касающуюся.

— Утро нынче тёплое, — начал я разговор с нейтральной темы.

— Чудесное-с! — тут же затряс головой Никанор Ильич.

— Хотя к обеду, пожалуй, польёт.

— Непременно польёт-с! Я по колену чую.

— А может, и не польёт.

— Ни капли-с, — заверил Мухин без малейшей паузы на подумать. — Колено у меня, знаете, тоже не всегда угадывает.

М-да… С таким информатором дело может зайти в тупик. Однако я всё равно попробовал перевести беседу в нужное мне русло.

— Скажите, Никанор Ильич, а завод под Чернью большой?

— Огромный-с! — восторженно выдохнул Мухин. Потом, видимо, сообразил, что сам там ни разу не был, и осторожно добавил: — Или, может, средний-с.

Несколько секунд Никанор Ильич молчал, лихорадочно соображая, что бы ещё такое сказать, чтобы молодой граф видел в нём полезного человека, потом вдруг оживился.

— А немец-то-с! Тот, что с чертежами… Он ведь у Фрола дорогу под Чернь выспрашивал-с! Сам Фрол ему и растолковывал.

Вот это уже кое-что. Под Чернью варят сахар, значит, немец интересовался дорогой неспроста.

Мухин между тем отставил блюдце и вдруг заёрзал. Видно было, что человек собирается с духом.

— Ваше сиятельство… — начал он наконец, преданно глядя мне в глаза. — Не сочтите за дерзость-с. В такой день, конечно-с… Только ежели вы дело батюшкино продолжить изволите… Завод-с… Я бы-с…

Он запнулся, сглотнул и выпалил разом:

— Пятьсот рублей-с! Мои! Они ведь так и лежат-с. Пётр Николаевич не взяли. А вдруг вы-с…

Я задумчиво уставился на соседа.

Пятьсот рублей ассигнациями. Для постройки завода сумма смешная. Если только на гвозди. С другой стороны, мне понадобятся не только деньги. Компаньон может быть полезен в разных направлениях. Конечно, брать Мухина в полноценные партнёры точно не собираюсь, но некоторую выгоду с него поиметь, думаю, можно.

— Деньги ваши, Никанор Ильич, уж простите, погоды не сделают, — ответил я вполне честно. — Однако если хотите каким-то образом иметь отношение к будущему заводу, расскажите вот что. У меня во владениях находится небезызвестная вам пустошь. Очень она странная. Хочу понять, что с этой землёй не так. Нет ли у вас на примете человечка, который во всём этом разбирается?

— Как нету? Есть! Шурин-с! — Мухин даже привстал со стула. — Шурин мой! Он в земле первейший знаток-с! И в глине, и в камнях, и во всём, что там лежит-с!

Никанор Ильич начал вдохновенно рассказывать о родственнике, и вот что я смог выяснить буквально за пять минут. Шурин Никанора Ильича двадцать лет прослужил на Урале, на казённых заводах. По горной части. Чин у него имелся какой-то мудрёный, немецкий.

— Бергеш… бергеш… — Мухин запнулся, покраснел и махнул рукой. — Горный, в общем-с.

В отставке шурин уже лет пять и живёт у Мухиных. Вместе с камнями. Камни у него везде: в сундуках, на окнах, в шкафу вместо посуды.

— Супруга моя, сестрица его, плачет-с, — пожаловался Никанор Ильич. — В доме ступить некуда-с. Давеча в щах камень нашли-с. Он говорит — не его. А по глазам видать — его-с.

— Познакомите? — поинтересовался я, опять же небрежно, чтобы не выдать истинного интереса.

— Всенепременно-с! После похорон-с! — Мухин понизил голос. — Только вы, ваше сиятельство, с ним поосторожнее-с. Заговорит-с. Я один раз спросил, отчего булыжник серый. Три часа слушал-с. Много умных слов узнал, но отчего серый, так и не понял.

— Значит, после похорон всё обсудим, — подвёл я итог. — Устройте мне встречу с вашим шурином, а насчёт участия в строительстве завода мы с вами потом поговорим.

— Конечно! — Никанор Ильич приложил руку к груди. — Да я для вас… да я за вас…

Что именно за меня и для меня, я так и не понял: Мухина слишком распирало от нахлынувших чувств. Однако это неважно. Главное, что этот глуповатый человек приведёт мне специалиста, способного определить особенность пустоши.

Мы ещё полчаса поговорили. Уже больше ни о чём. Вернее, сам-то Никанор Ильич вещал весьма увлечённо, но я, если честно, не особо слушал. Там в основном речь шла о соседях и о сплетнях, которые в последнее время были на слуху. В моей голове уже выстраивалась схема действий на ближайшее время.

Отвлекли нас от беседы стук колёс и конское фырканье. Тут же в столовую влетел Сенька.

— Барин! Купцы прикатили!

Мухин подскочил на стуле, будто его кольнули шилом, и, на ходу поправляя креп, засеменил к дверям. Флюгер почуял новый ветер.

Я подошёл к окну, посмотрел во двор. Там и правда стало как-то непривычно людно.

У крыльца стояла знакомая коляска. Только кучер на этот раз был при чёрном кушаке и лицо старался держать соответствующее.

Первой на землю ступила Аграфена Кондратьевна. Лиловый шёлк сменился на чёрный, но рукава у платья остались такими же раздутыми, так что купчиха по-прежнему напоминала квашню. Траурную. Следом выбралась Клавдия Силишна, за ней Варвара Гордеевна. Обе с постными лицами и в чёрных кружевных платках.

Последним, неторопливо, вылез Гордей Силыч. Огляделся. Посмотрел на конюшню, потом на каретный сарай. Будто прикидывал, сколько тут чего осталось.

Помимо семейства имелась ещё одна особа, пока мне незнакомая. Она сидела на облучке, рядом с кучером, но как только Бутримовы выбрались из коляски, моментально спрыгнула и замерла у купеческой дочери за спиной. Так понимаю, что-то типа Сеньки, только в женском варианте. Служанка Варвары Гордеевны.

Выглядела девица весьма симпатичной. Лет двадцати, румяная, с длинной русой косой. Она отряхнула юбку, огляделась по сторонам. Взгляд у неё был живой и крайне… как бы это сказать… ну точно как у Сеньки.

Я ещё пару секунд пялился на прибывших, затем двинул из комнаты на крыльцо, чтобы встретить гостей.

Мухин, естественно, оказался первым. Он уже стоял возле ступеней и кланялся всем Бутримовым сразу, но строго по старшинству. Самый глубокий поклон достался Гордею Силычу. На Варвару Гордеевну у Никанора Ильича ушло три подряд. Видимо, на всякий случай. Вдруг она тоже окажется полезным человеком. Аграфене Кондратьевне и Клавдии Силишне достались скромные полупоклоны.

Моя неудавшаяся невеста на пресмыкательства Мухина никак не отреагировала. Она стояла с каменным лицом и смотрела в одну точку. Только на долю мгновения, когда у Никанора Ильича от усердия закружилась голова и он едва не улетел носом вперёд, уголки её губ еле заметно дрогнули. Совсем чуть-чуть. Варвара Гордеевна тут же прикусила губу и… наткнулась взглядом на меня. Секунду мы смотрели друг на друга. Потом купеческая дочка быстро отвернулась.

Гордей Силыч неторопливо поднялся на крыльцо.

— Аркадий Петрович. — Поклонился он ровно как положено, ни больше ни меньше. — Ещё раз примите соболезнования. От всего семейства.

— Благодарю, Гордей Силыч, — кивнул я в ответ. — И за вино отдельно.

— Пустое, — отмахнулся купец. — Если понадобится помощь, всегда обращайтесь.

Мы снова как два дурака поклонились друг другу — Бутримов, видимо, по протоколу, я чисто машинально, — после этого гости двинули в дом. Впереди семейства семенил Мухин, который уже начал что-то активно втирать Аграфене Кондратьевне. Наверное, точно знал — эта его не пошлёт.

А вот Сенька замер истуканом. Он стоял и пялился на девицу с русой косой. Та в дом не торопилась, что-то тихонько говорила кучеру.

Арсений вдруг резко расправил плечи, выпятил грудь, а затем, высоко поднимая колени, будто самый настоящий петух, спустился к коляске.

— Здравствуйте вам, — солидно сообщил он девице. — Арсений. При барине состою.

Девица смерила его взглядом. С головы до ног.

— А я при барышне, — ответила она. — И что?

Сенька подумал.

— Дык… ничего.

— Ну вот то-то и оно, — усмехнулась русоволосая.

— Дунька! — донёсся с крыльца голос Аграфены Кондратьевны. — Шаль прими!

Девица сорвалась с места и рванула вслед за хозяевами.

Не успели Бутримовы войти в дом, как вдалеке раздался знакомый колокольчик. Правда, на этот раз он оказался подвязан. Видимо, из уважения к покойному. И звенел, только когда коляска подпрыгивала на колдобинах. Колдобин в Столпово хватало, так что уважение у Евсея Мартыновича вышло прерывистым.

Тройка въехала во двор, притормозила возле крыльца. Бутримовы, которые уже вошли, тут же резко подались назад. Видимо, встретить Пряникова лично Гордей Силыч счёл разумным и полезным. Сегодня графа хоронят, а завтра, глядишь, у тебя проблемы начнутся. С исправником надо дружить.

Евсей Мартынович выбрался из коляски, вытер лоб платком, снял шляпу, посмотрел на меня.

— Ну надо же, ваше сиятельство, вы на месте, — заметил он. — Похвально.

— Так похороны, — развёл я руками. Получилось вроде как с сожалением. — Вы проходите, проходите. Не стесняйтесь. Все свои.

— Свои, — согласился исправник, а потом весьма туманно добавил: — Это меня и беспокоит.

Пока Гордей Силыч приветствовал на крыльце Пряникова, явился ещё один «гость».

Во двор въехала самая настоящая телега. Правил ею бородатый мужик в рваной шапке, а в самой телеге, вцепившись обеими руками в борт, сидел Аристарх Львович Гиацинтов. В том же потёртом мундирном сюртуке, только с чёрной лентой на рукаве. Телега ещё катилась, а регистратор уже соскочил на землю, чуть не упал, выровнялся и закричал на весь двор:

— Аркадий Петрович! Друг мой! Примите соболезнования от ближайшего, смею сказать, вашего друга!

Гиацинтов оказался крайне исполнительным малым. Я сказал ему не скрывать нашего знакомства, так он мои слова понял буквально. Решил кричать об этом на всё имение.

Естественно, после такого заявления все, кто был на крыльце, заметно оживились. Даже Аграфена Кондратьевна выглянула на улицу, а из-за её спины тут же высунулся Мухин. Они оба внимательно посмотрели на Гиацинтова, решая, достоин ли их внимания явившийся господин. Потом, видимо решив, что точно не достоин, оба снова исчезли в доме.

— Однако… — протянул задумчиво Пряников. — Я и не знал, Аркадий Петрович, что несколько встреч с господином Гиацинтовым так скоро и так неожиданно превратились в приятельские отношения…

Сказано это было вполне благодушно. Только глаза у исправника оставались цепкими.

— Так ведь горе, Евсей Мартынович, людей сближает, — скорбно вздохнул я. — Вот и мы с вами, глядишь, скоро подружимся. Третий день подряд видимся.

Пряников на секунду задумался. Видимо, представил, по какому поводу можем увидеться в четвёртый раз.

— Не приведи Господь, — искренне ответил он.

Аристарх Львович тем временем взлетел на крыльцо. Поклонился исправнику, Бутримову. Затем так же шустро спустился вниз, поклонился мне. И зашептал, не разгибаясь, куда-то в район моего пупка:

— Всё при мне-с. Как обещался-с.

После чего похлопал себя по груди. Под сюртуком громко, на весь двор, хрустнула бумага.

Пряников, который уже двинулся к дверям, остановился, медленно повернул голову.

Гиацинтов побледнел, выпрямился и, глядя Евсею Мартыновичу прямо в глаза, с надрывом всхлипнул. Видимо, для маскировки.

— Скорблю-с, — пояснил он.

— Вижу, — кивнул исправник.

— Потом, — тихо сказал я регистратору. — После похорон.

Аристарх Львович понимающе закивал, огляделся по сторонам, будто проверял, нет ли поблизости шпионов, и подмигнул мне.

Когда все гости наконец утолклись и собрались в одной комнате, явился отец Никодим. Пешком.

Шёл он неторопливо, с достоинством и остановками. Впереди шагал пономарь с крестом. Этот то и дело оглядывался, проверяя, не отстал ли батюшка, а батюшка, надо признать, отставал сильно. Позади семенил дьячок с кадилом и, судя по выражению лица, молился, чтобы отец Никодим вообще добрался до усопшего.

Литию служили в гостиной. Голос у отца Никодима был такой, что стёкла в рамах отзывались на каждый возглас мелким дребезжанием. Беда заключалась в том, что между возгласами батюшке требовалось дышать. Дышал он долго, со свистом, и паузы эти дьячок заполнял как умел. Пока отец Никодим набирал воздуху, тот успевал пропеть «Господи, помилуй» дважды. Иногда трижды. По количеству «помилуй» можно было с точностью судить о состоянии батюшкиных лёгких.

Ордена, которые недавно красовались на графском мундире, теперь лежали на бархатной подушке. Наум снял их сам, перед выносом, никого не спрашивая. Как выяснилось, в землю ордена не кладут. Их положено вернуть в казну. Вот так. Единственное имущество Петра Николаевича, которое не успели заложить, и то оказалось казённым.

Потом шестеро мужиков из столповских, явившихся сразу после появления отца Никодима, подняли гроб на плечи и понесли к выходу.

Впереди пономарь нёс крест. За ним ещё двое крестьян тащили крышку гроба. Агафья объяснила, что так положено.

Следом шёл Наум с подушкой. Строевым шагом, глядя строго перед собой. Ни на мужиков, ни на провожающих, ни на меня ни разу не посмотрел. За Наумом — отец Никодим с дьячком. За ними — гроб. За гробом — я.

Позади меня выстроились остальные.

Мухин, как дворянин, по всем правилам должен был идти впереди купеческого семейства. Это он понимал. Но Гордей Силыч так-то богаче всего уезда разом. Это Никанор Ильич понимал ещё лучше. Поэтому сначала он пристроился рядом со мной. Потом оглянулся на Бутримова, смутился и отступил ему за спину. Потом увидел Пряникова и отступил за спину исправнику. Потом сообразил, что идёт уже сильно позади купца, а это для потомственного дворянина вроде как неприлично, и начал пробираться обратно.

Так и метался всю дорогу. Туда-сюда. Будто никак не мог решить, что ему дороже: честь или не обидеть нужных людей.

Слева ко мне пристроился Гиацинтов. Как ближайший друг. Мухин минут через десять нашего шествия обнаружил, что место возле молодого графа занимает какой-то коллежский регистратор, и тут же забыл про Бутримова. Никанор Ильич в очередной раз рванул вперёд, пошёл рядом со мной, но справа. Со стороны, наверное, казалось, будто безутешного сына ведут под руки, чтобы не упал от горя.

Колокол на церкви ударил, когда мы вышли за ворота. Бил он медленно, с долгими промежутками. Вдоль дороги стояли столповские: мужики без шапок, бабы с ребятнёй. Крестились, вздыхали, утирали глаза. Некоторые, правда, смотрели не столько на гроб, сколько на меня. С живым, неподдельным интересом.

Остановок на пути до церкви случилось четыре. Агафья потом пояснила, что на перекрёстках положено служить литию. Перекрёсток между усадьбой и церковью я насчитал один. Остальные три остановки пришлись на те места, где у отца Никодима заканчивался воздух.

Сенька всю дорогу топал рядом с Дунькой. Каким образом он там оказался, если Дунька плелась в хвосте за Бутримовыми, а слуге полагалось идти за барином, — загадка. Подозреваю, Арсений тоже метался, как Мухин. Только делал это более грамотно и с другой целью.

Несколько раз Сенька открывал рот, набирал воздуху, собираясь что-то сказать симпатичной девице… и закрывал обратно.

У самых дверей церкви Дунька не выдержала.

— Чего ты всё рот разеваешь? — громким шёпотом поинтересовалась она. — Мух ловишь?

Про мух, видимо, у Бутримовых наболевшее.

Сенька не нашёлся что ответить. Впервые на моей памяти.

В церковь набилось, кажется, всё Столпово. Кто не поместился, толпились на паперти и заглядывали в двери поверх голов.

Внутри, не то что на дороге, порядок соблюдали строго: мужчины справа, женщины слева. Сенька, которого от Дуньки теперь отделяло приличное расстояние, откровенно маялся и страдал. Стоял он, как положено, лицом к алтарю. Только голову при этом свернул влево так, что, казалось, ещё немного — и она открутится совсем. Отец Никодим, обходя храм с кадилом, возле Сеньки задержался и окадил его отдельно. С особым тщанием. Тоже, наверное, заметил, что раб Божий Арсений молится куда-то не туда.

Варвара Гордеевна стояла между матерью и тёткой, прямая, со свечой в руке. Свеча понемногу оплывала и таяла. Купеческая дочка — нет.

Гиацинтов пристроился слева от меня и молился так, как, наверное, не молился даже о следующем чине. Истово, с поясными поклонами. На каждом поклоне под сюртуком у него хрустело.

На третьем хрусте отец Никодим сбился и покосился в нашу сторону. Пряников, стоявший у меня за спиной, на четвёртом перестал креститься. Склонил голову набок и начал прислушиваться.

Не поворачивая головы, я наступил Аристарху Львовичу на ногу. Регистратор понял правильно. Молиться не перестал, но кланяться начал вполовину. Хрустело теперь значительно меньше.

Под конец отец Никодим прочёл разрешительную молитву, свернул какой-то листок и вложил покойнику в руку. Насколько я разобрал, Петру Николаевичу отпускались все грехи, вольные и невольные. Про закладные, к сожалению, там не говорилось ни слова.

Потом настало последнее целование. Первым, как сыну, подходить полагалось мне.

Пётр Николаевич лежал строгий, с поджатыми губами. Казалось, сейчас откроет глаза, оглядит меня с головы до ног и поинтересуется, много ли я нынче спустил на карты да девок.

Знакомы мы с ним были меньше двух суток. И за это время до сути так ни разу и не добрались. Он в меня чернильницей, я в него почти табуретом. Вот и весь разговор отца с сыном.

А ведь звал. «Немедля». Дело, мол, не терпит отлагательства. Что за дело, теперь уже не спросишь.

Наклонившись, я коснулся губами венчика.

Ладно, папенька. Разберусь. Раз уж больше некому.

«Вечную память» отец Никодим с дьячком затянули на два голоса. Почти сразу к ним прибился третий. Мухин. Пел Никанор Ильич громче дьячка и на полтакта раньше. Чтобы, значит, первым-с.

Мужики подняли гроб на плечи, и мы двинулись к выходу. В дверях со мной поравнялся Пряников.

— Шуршит, — вполголоса заметил он, кивнув на Гиацинтова.

— Бумага, — согласился я. — Канцелярский человек, Евсей Мартынович. Ему без бумаги и помолиться неспокойно.

Исправник хмыкнул. Спорить на церковном пороге он не стал, только ещё раз внимательно оглядел Аристарха Львовича. Так смотрят на запертый сундук, когда наверняка знают, что внутри что-то есть.