Глава 5 · Весь мир театр, а люди в нем актеры

Семейное кладбище Вельяминовых находилось сразу за церковью. Несколько каменных плит, вросших в землю почти по самую надпись, пара крестов и свежая яма с краю. Возле ямы, опираясь на лопаты, ждали мужики, которые её вчера копали.

Дождь, обещанный с утра коленом Никанора Ильича, так и не собрался. Наоборот. Солнце жарило настолько сильно, что хотелось снять сюртук, а вместе с ним и всё остальное. Отец Никодим посмотрел на небо, поморщился, будто осуждая неуместную жару, затем начал литию.

Как только батюшка закончил, двое мужиков приладили крышку и взялись за гвозди. Молоток стучал на всё кладбище. Наум, стоявший у изголовья с подушкой, от каждого удара вздрагивал. Сам он этого, судя по всему, не замечал. Смотрел прямо перед собой, как в церкви, только желваки на скулах ходили.

Гроб опустили на длинных кусках ткани, похожих на полотенца. Отец Никодим бросил вниз горсть земли крестом. Следом полагалось мне.

Я наклонился, набрал горсть. Сыпанул в яму. Земля глухо стукнула о крышку и раскатилась по краям. Вот теперь, пожалуй, всё. С этой минуты граф Вельяминов в Столпове остался один. Я.

За мной потянулись остальные. Гордей Силыч бросил свою аккуратно, без лишних движений. Аграфена Кондратьевна всхлипнула и осторожно уронила землю на гроб. Гиацинтов бросал левой рукой. Правой он придерживал на груди сюртук. Когда все, кому полагается, отметились, мужики начали закапывать папеньку.

Делали они свою работу куда бодрее, чем те, которые несли гроб. Агафья, стоявшая чуть в сторонке, время от времени похлопывала себя по боку, где под передником висел ключ от ледника. Копачи на это похлопывание реагировали, как лошади на торбу с овсом — махали лопатами ещё шибче. Минут через десять над ямой вырос аккуратный холмик.

Наум ушёл с кладбища первым. Постоял у могилы, потом развернулся через левое плечо и зашагал к усадьбе. Подушку с орденами нёс перед собой, так же как в церковь.

Странно… Смерть графа для денщика вроде как самая настоящая трагедия. Что же они не поделили перед моим приездом?

Ладно. С Наумом потом. Сегодня и без того дел хватает. Например, Гиацинтов с его информацией. Похороны закончились, и Аристарх Львович снова начал сигнализировать мне похлопываниями по собственному сюртуку. Мол, вот она, бумажечка, заберите, ваше сиятельство.

Едва мы двинулись с кладбища, он пристроился ко мне слева, набрал воздуху и открыл рот, собираясь что-то сказать.

Не успел. Справа от меня, отдуваясь и вытирая лоб, нарисовался Евсей Мартынович. Вёл себя исправник так естественно, будто ничего не происходит и ему просто очень хочется шагать рядом с молодым графом.

До самой усадьбы мы так и шли. Втроём. Гиацинтов периодически поворачивал голову, таращил на меня глаза и делал бровями какие-то знаки. Пряников без конца вытирал платком шею, знаков не делал, но отставать не собирался. Я с невинным выражением лица любовался окрестностями. Окрестности, надо признать, ничего примечательного собой не представляли.

Во дворе уже стояли столы для мужиков. Вернее, доски на козлах. На досках — миски с кутьёй, блины стопками, квас в вёдрах. Разливать вино Агафья поставила Марусю, при этом сразу многозначительно зыркнула в сторону собравшихся крестьян. Чтобы те не рассчитывали на добавку. По одной выпили, помянули — и достаточно.

Для господ накрыли в столовой. Вот тут и выяснилось, что поминки в доме, где распродано почти всё, — дело непростое.

Для начала стулья. Их Сенька с Дарьей таскали со всего дома. Из спален, из гостиной, из коридора, и все они были абсолютно разными. Один с высокой спинкой, другой вовсе без спинки, третий на гнутых ножках и с таким продавленным сиденьем, что садиться на него было страшно. Потом тарелки. Тут тоже был целый ассортимент. Парочка от старого сервиза, ещё три с отбитыми краями, Мухину и Гиацинтову вообще достались обычные миски.

Рассаживала гостей Агафья. Лично. По собственному табелю о рангах. Меня она усадила посередине длинной стороны. По правую руку велела устраиваться отцу Никодиму. По левую — Пряникову. За Евсеем Мартыновичем было определено место для Мухина, потом для Гордея Силыча. Дьячка с пономарём отправила в другой конец стола.

Самый скромный табурет, как и самое далёкое от меня место, досталось Гиацинтову. Однако его это совершенно не расстроило. Аристарх Львович сел за стол с таким видом, будто ему пожаловали кресло в Сенате. Ещё бы. Коллежский регистратор за одним столом с графом, исправником и первогильдейским купцом. Коллегам хвалиться — на месяц хватит.

Потом Агафья усадила дам, с противоположной стороны. Аграфену Кондратьевну, Клавдию Силишну, а между ними — Варвару Гордеевну. Последнюю — аккурат напротив меня.

— Барин, — тут же зашипел мне в ухо Сенька, который стоял за моим стулом. — Агафья Тихоновна барышню на хозяйкино место посадили!

Я покосился на няньку. Та с самым невинным видом поправляла на столе солонку и полностью игнорировала мой вопросительный взгляд. Мол, ничего сверхъестественного не произошло. Вот ведь вредная старуха. Похоже, желание свести меня с дочерью Бутримова Агафья переняла от папеньки, как наследство.

Варвара Гордеевна растерянно глянула на мать, та сделала еле заметный кивок. Мол, садись и не выёживайся. Так понимаю, после смерти батюшки графа все мои минусы, столь успешно продемонстрированные при прошлой встрече, утратили свою актуальность. Ну или второй вариант. Гордей Силыч посоветовал супруге не крутить носом и брать того графа, который есть. Потому как другие графья не факт, что захотят жениться на купеческой дочке.

Варвара нахмурилась, но спорить не стала. Заняла то место, что предоставили. Села, сложила руки на коленях, опустила глаза в тарелку. Только уши у неё резко покраснели.

За стулом барышни встала Дунька. Получилось ровно напротив Сеньки. Тот за моей спиной вытянулся и затих. Кажется, даже дышать перестал.

— Вы уж позвольте, Аркадий Петрович, — оживился вдруг Пряников. — Я с краешку, пожалуй, присяду. Не привык, знаете, на почётных местах. Мы люди служивые, нам бы где попроще.

Не дожидаясь ответа, он обошёл стол, попросил пономаря подвинуться. Пономарь подхватил тарелку, покрутил головой, затем послушно переместился на то место, где должен сидеть исправник. Другого-то нет. В итоге Пряников устроился в самом конце. Рядом с Гиацинтовым.

Аристарх Львович на своём табурете как-то сразу стал ниже ростом.

Агафья поджала губы, но промолчала. По чину придраться было не к чему.

Отец Никодим благословил трапезу.

Я жевал кутью и поглядывал в конец стола. Гиацинтов сидел на табурете прямо, будто аршин проглотил, старательно не смотрел в мою сторону. Пряников рядом с ним неторопливо накладывал себе блинов и на меня тоже не смотрел. Получалось это у обоих так замечательно, что сразу было понятно: оба сильно стараются.

Первые полчаса поминки шли чинно. Ели молча, крестились, вздыхали. Отец Никодим налегал на рыбный пирог так основательно, будто это тоже входило в его обязанности. Дьячок активно не отставал от батюшки.

Зато пономарь, оказавшийся по левую руку от меня, за всё это время не проглотил ни крошки. Сидел на самом краешке стула, держал ложку, как свечку, и смотрел в тарелку. Соседство с графом напрочь отбило у человека аппетит.

Сенька за моей спиной честно исполнял обязанности. Подавал, убирал, подливал. Правда, делал он всё это, не сводя глаз с Дуньки. Два раза чуть не разлил вино, один раз уронил прямо мне на голову салфетку. Пришлось на него легонько прикрикнуть, чисто вполголоса, пока слуга не вывалил на барина что-нибудь посерьёзнее, например кашу.

Ещё минут через двадцать захмелевший Мухин решил: а чего бы не сказать пару слов об усопшем? Он поднялся с чаркой в руке, откашлялся.

— Ну будет сейчас дело… — тихо пробормотал Сенька.

А вот остальные даже оживились. Видимо, никто не ждал от Никанора Ильича чего-то путного, но никто не сомневался: Мухин что-то исполнит.

— Позвольте-с… — сосед обвёл присутствующих туманным взглядом. — Позвольте слово-с. О покойном-с.

Количество «-с» в речи Мухина начало нарушать уже все мыслимые пределы.

— Пётр Николаевич-с… — начал он и тут же всхлипнул. — Пётр Николаевич были человек строгий-с. Но справедливый-с! Я ведь к ним сколько лет по-соседски-с… И на Рождество-с. И на Пасху-с. И на именины-с. Каждый раз-с!

— И что, пускали? — уточнил Пряников с дальнего конца стола.

— Никак нет-с! — с гордостью ответил Никанор Ильич. — Ни единого разу-с! Выйдут, бывало, на крыльцо-с и говорят…

Он запнулся. Покосился на дам.

— Разное говорили-с, — закончил Мухин после короткой паузы. — Душевно-с. От сердца-с. Я каждое слово помню-с. Только при дамах повторять не стану-с.

Агафья у двери фыркнула. Она, судя по всему, тоже помнила каждое слово. И при дамах повторила бы с большим удовольствием.

— А я ведь понимал-с! — Голос у Мухина задрожал. — Строгость, она ведь от заботы-с! Чтобы, значит, не баловался-с. Как отец-с!

Выходило, что строгостью папенька одаривал нас с Никанором Ильичом поровну. Меня, правда, всё-таки пускал в дом.

— Царствие им небесное-с! — выдохнул Мухин и опрокинул чарку.

Выпил он залпом, от души. После чего побагровел, закашлялся и долго махал перед лицом ладонью. Купеческое вино явно пошло не в то горло.

— Царствие небесное, — прогудел отец Никодим.

Выпили все. Даже пономарь. Причём сделал он это с таким облегчением, будто ему наконец хоть что-то разрешили.

Гиацинтов всё это время ёрзал на своём табурете. Видно было, что бумага за пазухой не даёт ему покоя. Его правая рука то и дело тянулась к груди, где под сюртуком была спрятана важная для меня информация. Оттого со стороны казалось, будто у регистратора то и дело прихватывает сердечко.

— Вы, Аристарх Львович, за сердце-то не хватайтесь, — заботливо посоветовал Пряников, даже не повернув головы. — У нас в уезде нынче кто за сердце хватается, тот потом в окна прыгает. А кто в окно прыгает, так с теми, не поверите, такие забавные случаи приключаются.

Евсей Мартынович подхватил с тарелки блин, положил Гиацинтову:

— Вы лучше кушайте, Аристарх Львович. Кушайте.

Вскоре Агафья внесла кисель.

— Кисель подали, барин, — прошептал мне в ухо Сенька. — Стало быть, всё. Расходиться пора.

Гости и правда разом зашевелились. Видать, тут по киселю определяют время, когда пора откланяться. Отец Никодим доел, перекрестился и с явным сожалением отодвинул тарелку. Остальные тоже засобирались. Варвара Гордеевна под шумок выскользнула из столовой первой.

Один Мухин доедал свой кисель медленно, по ложечке. Уходить из дома, куда его столько лет не пускали, Никанору Ильичу явно не хотелось.

Пряников, к слову, тоже никуда не торопился. Дождался, пока Гиацинтов выберется из-за стола, ласково взял его под локоток.

— Я вас, Аристарх Львович, до Епифани подвезу. Нам по пути. Вы ведь, как я понимаю, на телеге прибыли? Негоже, негоже… Чай, не крестьянин какой, а регистратор.

Гиацинтов вздрогнул, посмотрел на меня с тоской. Мол, ваше сиятельство, спасайте.

Вот ведь исправник, гад хитроумный. Делает всё, чтобы не дать нам с регистратором остаться наедине. Чует что-то.

Срочно требовалась тяжёлая артиллерия, способная отвлечь Евсея Мартыновича.

Я повернулся к Мухину. Он как раз выскребал ложкой миску.

— Никанор Ильич, — позвал соседа. — Вы мне утром новости уезда рассказывали. Помните? Господину исправнику, думаю, по службе тоже интересно будет.

Мухин отложил ложку. Посмотрел на меня, потом на исправника. Глаза у него загорелись так, будто ему предложили выступить в губернском собрании.

— Всенепременно-с! — Никанор Ильич выбрался из-за стола, в три шага оказался возле Пряникова. — Евсей Мартынович! Вы ведь, я слыхал, убийства расследуете-с?

— Расследую, — осторожно согласился исправник.

— Так у нас в Мухине тоже-с! Третьего дня-с! Убили-с!

Пряников заметно напрягся.

— Кого?

— Гуся-с! — Мухин понизил голос, ухватил исправника за рукав. — И я, кажется, знаю кто-с!

Евсей Мартынович попытался высвободить рукав. Мухин держал крепко. Чтобы от него отцепиться, Пряникову пришлось выпустить локоть Гиацинтова.

Мне этого хватило.

— Аристарх Львович, — я мгновенно оказался рядом с регистратором, — пойдёмте, провожу вас во двор.

В сени мы буквально выбежали под громкий и крайне занимательный рассказ Мухина о погибшем гусе. Судя по обрывкам фраз, летевшим нам в спину, гусь был не простой, а с характером, и соседи давно на него зарились.

Едва оказались на крыльце, Гиацинтов выдернул из-за пазухи бумагу, сунул мне в руки.

— Тут всё, ваше сиятельство, — зашептал он. — И фамилия, и суммы. А в самом низу про ваше совершеннолетие приписано. Это важно! Вы непременно прочтите-с!

О каком совершеннолетии речь, я так и не понял. Но переспросить не успел. Дверь распахнулась, и на пороге возник Пряников. Красный, злой, нервно одёргивающий рукав. Из-за его спины доносилось:

— … а голову-то так и не нашли-с!

Бумага к этому времени уже лежала у меня под жилетом.

— Едемте, Аристарх Львович, — сказал исправник.

Он окинул Гиацинтова подозрительным взглядом. Задержался на сюртуке регистратора. Затем перевёл взгляд на меня. В ответ я состроил самое скорбное лицо, на какое был способен.

Пряников вздохнул, взял Гиацинтова под локоток и повёл к тройке. По недовольной физиономии Евсея Мартыновича было видно: он раздосадован, что позволил нам с Аристархом Львовичем несколько минут провести наедине, без свидетелей.

Дождавшись, пока тройка выкатится за ворота, я обошёл дом и двинул через сад к пруду. Чтобы спокойно, без назойливых гостей, коих в доме ещё оставалось многовато, прочесть всё, что успел нарыть Аристарх Львович.

У пруда было тихо. После духоты столовой и бесконечных «-с» Никанора Ильича тишина казалась почти райской.

Я уже присмотрел себе местечко — лавку у бани, в тени ивняка, — когда понял, что уединиться не выйдет. Возле бани, на мостках, кто-то был.

Сначала решил, что одна из дворовых девок прибежала за водой. Потом присмотрелся. Нет. Не девка. Вернее, девка, но не в том смысле. Скорее девушка.

На краю мостков, подобрав юбку, сидела Варвара Гордеевна. Чёрный кружевной платок лежал рядом, на досках. Купеческая дочка зачерпывала ладонями воду и плескала себе в лицо. Потом на шею. Потом снова в лицо. Делала она это совсем по-простому, без всякого жеманства. Так умываются крестьянки после работы в поле, а не барышни на поминках.

Оно и понятно. Жара стояла такая, что сам с удовольствием окунулся бы в пруд с головой.

Я замер, стараясь не спугнуть купеческую дочку. Думал, как поступить. Развернуться и уйти — глупо. Подойти — тоже как-то не очень. Девица одна, без маменьки и без тётки. Увидит кто — сплетен потом не оберёшься. А то ещё хуже — скажут: опорочил девушку, давай-ка женись.

В итоге решение приняли за меня. Собаки. Они бежали следом ещё от крыльца. Теперь же, увидев незнакомую фигуру, рванули вперёд с лаем. Наверное, хотели показать свою полезность.

Варвара Гордеевна услышала лай, вскочила. Посмотрела на собак, совершенно, кстати, без страха. Потом на меня. Надо признать, собаки ей явно были милее. Потому что как только наши взгляды встретились, девушка тут же изменилась. Лицо её обрело некую брезгливость, губы поджались, прямо как у Клавдии Силишны, подбородок задрался вверх. Из рукава появился платок.

— Ах, ваше сиятельство… — протянула Варвара Гордеевна томным голосом, обмахиваясь этим платком. — Здесь так сыро… И…

На этом «и» купеческая дочка запнулась. Посмотрела на меня внимательно. Я стоял рядом и молча ждал продолжения. По идее, если вспомнить наши прошлые встречи, сейчас непременно будет что-то про мух.

Продолжения не последовало. Варвара Гордеевна опустила платок, вздохнула.

— Вы ведь вчера на торгу всё видели, — сказала она уже совершенно нормальным голосом. — Я ещё в лавке поняла. Когда вы про мёд сказали.

— Видел, — не стал отпираться я.

Собаки тем временем добежали до мостков, обнюхали барышню и, не найдя в ней ничего подозрительного, улеглись в тенёчке.

— Не говорите маменьке, что вы мою игру раскусили, — попросила Варвара Гордеевна. Просто попросила, без всяких ужимок. — Она сильно будет гневаться. В прошлый раз и без того доктора домой вызывала. Списала моё странное поведение на болезнь. Помните… — девушка усмехнулась. — Когда мы встретились в вашей гостиной.

— Не скажу. — Я пожал плечами. — Мне-то какой резон?

Она прищурилась, разглядывая меня так же, как вчера разглядывала торговку с безменом.

— А вы на смотринах тоже… — Варвара Гордеевна замялась, подбирая слово. — Тоже спектакль разыгрывали?

— Тоже, — кивнул я.

— Так и подумала. — Купеческая дочка вдруг улыбнулась. Искренне, по-настоящему. — Про сорок тысяч на долги, да ещё с пряником во рту… Маменька потом до самого дома успокоиться не могла.

— А батюшка ваш?

— А батюшка сказал, что граф — он и есть граф. Хоть какой. — Варвара Гордеевна дёрнула плечом. — Вот маменька теперь снова старается. Если бы не смерть вашего батюшки, о чём, конечно, ужасно скорбим, сегодня опять были бы разговоры, какая я умелица и рукодельница… Удавиться с тоски можно от таких бесед.

Тут я не выдержал и рассмеялся. Купеческая дочка посмотрела на меня возмущённо, а потом тоже рассмеялась. Так же, как вчера на торгу. По-настоящему.

Я поглядел на неё внимательнее. Без маски жеманной дуры и без веера Варвара Гордеевна производила совсем иное впечатление. Щёки раскраснелись от жары, мокрые прядки прилипли ко лбу и к вискам. Глаза живые, насмешливые. Хм… А ведь она очень даже ничего. Можно сказать, красивая.

Аркашкино тело с этим выводом согласилось сразу и полностью. Сердце застучало чаще, ладони вспотели. Пришлось напомнить самому себе, что мне, вообще-то, пятьдесят пять. И что на руках у меня долги, завод, два покойника, а также исправник, который под лупой рассматривает каждое моё действие. И убийца, кстати, тоже имеется. Девиц в этом списке не предусмотрено.

— Барышня-а! — донеслось со стороны дома. — Маменька ищут! Коляску подали!

Варвара Гордеевна подхватила с досок платок, быстро накинула на голову.

— Иду! — крикнула она. Потом повернулась ко мне. — У вас рукав в земле, ваше сиятельство. Почистите.

И ушла. Просто, без всяких дурацких расшаркиваний или целования ручек. Не знаю, как правильно тут прощаться с дамами.

Собаки поднялись и тоже потрусили за купеческой дочкой. Предатели.

Я посмотрел на рукав. Тот и правда был в земле. С кладбища, надо думать. Отряхнул его, сел на мостки, вытащил из-под жилета бумагу Гиацинтова. Ну всё. Пора заняться делами.