Глава 6 · Никогда ничего не просите. Сами придут и все предложат

Утро пятницы началось с Агафьи. Совершенно неугомонная бабка, честное слово. Хотел бы я в ее возрасте быть таким же энергичным. Если доживу, конечно. А это в свете всего происходящего большой вопрос.

— Аркашенька! — Дверь распахнулась, с грохотом ударилась о стену. — Вставай, голубчик! Опять энтот явился! Мухин! Да не один!

Я с трудом разлепил веки, попытался сфокусироваться на окружающей реальности. За окном только-только рассвело. Солнце едва выглянуло из-за деревьев, по комнате тянулись длинные утренние тени. Часов пять, не больше. Ну, может, шестой час. А лёг я, между прочим, далеко за полночь.

— С кем? — спросил, не отрывая головы от подушки.

— А леший его знает! — Нянька всплеснула руками. — Чудной какой-то барин с ним. С мешком. В мешке брякает. Мухина-то я, как ты велел, в дом пустила. А энтого на крыльце оставила. Мало ли чего у него в мешке. Может, он им людей по голове бьёт.

Логика у Агафьи, как всегда, была железная. Спорить с ней с утра пораньше не имелось ни сил, ни желания. Тем более Мухина я сам пригласил.

Вчера, когда Никанор Ильич уезжал, сказал ему, мол, жду вас с шурином. Как сможете, так сразу. Мухин, судя по всему, понял это «сразу» буквально. Как и всё, что говорит граф.

— Ладно. — Я сел, потянулся. — Сеньку позови.

Сенька явился через минуту. Подозрительно бодрый, но при этом с красными от недосыпа глазами. Видать, слуга всю ночь гулял под луной и вздыхал по Дуньке. Только влюблённый человек может выглядеть невыспавшимся и в то же время фонтанировать энергией.

Пока Арсений готовил мне одежду, я сидел на кровати и думал. Агафью, слава богу, удалось выпроводить.

На свежую голову надо было ещё раз проанализировать информацию, полученную от Гиацинтова.

Бумагу Аристарха Львовича я прочёл ещё у пруда. Потом перечитал вечером, при свече.

Начиналась она исключительно в духе самого регистратора. Четыре строки титулов, «во исполнение данного мне вашим сиятельством поручения», «честь имею донести», «осмеливаюсь присовокупить». До сути я добрался только к середине листа. Зато суть того стоила.

Итак, что мы имеем.

Первое. Закладные. Их на имение оказалось пять. И все — свежие. Самая старая — от конца сентября прошлого года, на пятнадцать тысяч. Сроком на год, до Покрова. Это, к слову, тот самый сентябрь, когда «Т.» заплатил Прову Матвеичу триста рублей «за чел.». Выходит, не успел нужный человек объявиться у графа, как батюшка тут же полез в долги.

Дальше пошло чуть не каждый месяц. Октябрь — пять тысяч. Ноябрь — десять. Январь — шесть. Февраль — девять.

Кому граф изначально закладывал имение, теперь уже неважно. Важно, у кого эти бумаги сейчас. А сейчас все пять лежат у одного человека. Две переуступлены в декабре, две в феврале, последняя — двадцать четвёртого мая. Итого сорок пять тысяч. Плюс проценты, которые, если верить Гиацинтову, с зимы никто не платил.

Второе. Векселя. Сами векселя Аристарх Львович, понятное дело, не видел. Их в присутствии не пишут. Зато Гиацинтов поговорил с маклерами, а уже они рассказали, кто кому сколько должен. Тут же, кстати, имелась скромная приписка о потраченных на «гостинцы» суммах. Словом «гостинцы» Аристарх Львович вежливо обозвал взятки, данные маклерам, чтобы выяснить про векселя.

Векселей оказалось семь. Все батюшкины, все за последние полгода. Тульскому купцу — четыре тысячи. Ему же — ещё две с половиной. Ростовщику из мещан — три. Каретнику — тысяча восемьсот. Какому-то отставному майору — две семьсот. Купеческой вдове — полторы. И ещё одному тульскому купцу — четыре с половиной.

Двадцать тысяч ровно.

И вот тут начиналось самое интересное. Всю зиму и всю весну векселя спокойно лежали у своих хозяев. А в мае, за какой-то месяц, пять из семи вдруг разом ушли в одни руки. По полцены. Четырнадцать тысяч долга за семь тысяч живых денег. Оставались только два — купеческой вдовы и последнего купца. Похоже, до них просто ещё не добрались.

Третье. Фамилия. Её Гиацинтов вывел отдельной строкой, с росчерком. Видимо, гордился.

«Тетерин Порфирий Лукич, отставной подпоручик, проживает в Туле, хождением по чужим делам кормится».

Тетерин. «Т.»

Тот самый «Т.» из тетради Прова Матвеича? Ну, вроде похоже на то.

И четвёртое. В самом низу листа имелась приписка, подчёркнутая дважды.

«Особо осмеливаюсь присовокупить: покуда вашему сиятельству не исполнится полных двадцати одного году, никакая купчая и никакая закладная, вами без попечителя подписанная, силы иметь не будет. По исполнении же оных лет ваше сиятельство вправе распоряжаться всем имением невозбранно, как отцовским, так и материнским. До своей смерти попечителем числился Петр Николаевич Вельяминов, после смерти оного вопрос остается открытым».

Вот тут я, признаться, подвис. Потому что понятия не имел, когда Аркашке исполнится двадцать один.

Пришлось за ужином пытать Агафью. Осторожно, чтобы бабка не решила, будто Аркашенька повредился головой. Хотя, с другой стороны, внезапное скудоумие можно было бы списать на папенькину смерть.

Оказалось, совершеннолетие наступит у меня через неделю, в четверг. Вот тогда я смогу продать хоть Куриловку, хоть Столпово, хоть самого себя.

И кто-то этого совершеннолетия сильно ждёт. Так ждёт, что даже заранее заплатил Прову Матвеичу сто пятьдесят рублей. Ну, это если, конечно, переводить букву «К» из тетради управляющего как название Куриловки.

В принципе, всё сходится. Покупателя для маменькиного имения приготовили заранее. Аккурат к моему дню рождения.

В общем-то, вся ситуация яснее не стала, однако кое-какие просветы уже появились. Но главное — мне надо встретиться с этим Тетериным. И вот тут проблемка. Пряников накрепко запретил покидать имение. Если он узнает, что молодой граф раскатывает по губернии по непонятным делам, боюсь, могут быть проблемы.

Значит, гора сама должна прийти к Магомету. А сделает она это в одном случае. Если до неё, до горы, дойдут слухи, что Вельяминов собирается продавать Куриловку. Тогда, думаю, Тетерин лично примчит в Столпово. Ну а кто у нас лучший разносчик сплетен? Конечно, Мухин. Так что появление Никанора Ильича было дважды кстати. Другой вопрос: мог бы, сволочь бесхребетная, приехать хотя бы часиков в девять.

— Готово, барин, — сообщил Сенька, поправляя рукав разложенной тут же, на кровати, рубахи.

Я молча кивнул, затем оделся под громкие стенания Арсения. Он никак не мог смириться с моей самостоятельностью. И только после этого спустился вниз.

Мухин стоял посреди гостиной и кланяться начал, едва заслышал шаги на лестнице. Как всегда, сразу в несколько сторон. Сюртук на нём был тот же самый. А вот плерезы с рукавов исчезли. Похоже, по графу Никанор Ильич уже отскорбел.

— Ваше сиятельство! — Физиономию Мухина озарило неподдельное, настоящее счастье. — Как обещался-с! С самого рассвета-с!

— Вижу, — кивнул я.

Мухин собрался ещё что-то сказать, но в этот момент в гостиную вошёл Наум. В руках денщик держал ту самую бархатную подушку, на которой вчера несли ордена. Ордена на ней, кстати, тоже имелись. Три креста на разноцветных лентах и две серебряные медали. Какой из них за что, я, честно говоря, не имел ни малейшего понятия. Мухин, увидев это богатство, на всякий случай поклонился и подушке.

— Ваше сиятельство. — Денщик промаршировал ко мне, остановился буквально в шаге, на гостя даже не глянул. — Ордена отсылать надобно.

— Так отсылай. Или мне их лично придется везти?

Вообще я спросил на полном серьёзе. Потому как понятия не имел, что за правила имеются относительно орденов. Может, мне и правда нужно мчать с ними в Петербург. Но для Наума мой вопрос прозвучал как откровенное недовольство. Мол, ты чего к графу доколупался?

— Зачем лично? — удивился денщик. — Опись составить да с почтой отправить. В Капитул, в Петербург. Положено так. Как кавалер преставился, знаки его в Капитул сдаются. Чтоб, значит, учёт был.

Он ткнул пальцем в крест на чёрно-оранжевой ленте.

— Георгий четвёртого класса. За Бородино. — Палец переехал на следующий. — Владимир с бантом. Анна на шею. Это всё туда.

Выходит, не в казну. Ну, разница невелика. Мне их всё равно не оставят. А если и оставили бы, что толку? Носить чужие ордена, добытые кровью… ну такое себе история. Продать — совсем некрасиво. На старого графа мне, конечно, немножко плевать, но относиться с уважением к орденам, полученным в войну, — это всё-таки нам с детства прививали. Правда, война была другая, но суть от этого не меняется.

— Понял, — кивнул я. — После займёмся.

Однако Наум уходить не торопился. Помялся, переступил с ноги на ногу. Потом осторожно, правой рукой взял с подушки две медали.

Первая — попроще. На ней был выбит глаз. Самый настоящий глаз, в треугольнике, от которого во все стороны расходились лучи. Под глазом — надпись «1812 годъ». Наум повернул медаль, и на обороте я прочёл в четыре строчки: «Не намъ, не намъ, а имени Твоему». Висела она на простой голубой ленте.

Вторая была понаряднее. С профилем государя в лавровом венке и всё тем же лучистым глазом над его макушкой. Александр, надо думать. На обороте, в веночке, мелкими буквами было написано: «За взятіе Парижа 19 марта 1814». А лента у неё оказалась двойная. Будто две сшили вдоль. Одна половина голубая, вторая — оранжевая с тремя чёрными полосами.

— Вот эти… — Денщик кашлянул. — Эти, ваше сиятельство, оставить дозволяется. Медали при семействе держать можно. Носить только нельзя. Двенадцатого году — она вон, как моя. — Наум коснулся собственной груди, хотя там уже ничего не было. — И парижская. Оставим?

Голос у Наума вроде бы звучал ровно, по-служебному. Только медали он держал так, будто боялся уронить.

Я несколько секунд внимательно смотрел на денщика. Потом кивнул:

— Оставим. И давай-ка так… Ты с батюшкой войну прошёл, рядом был. Думаю, вполне справедливо, если следить за этими двумя наградами будешь ты. Хранить их у себя.

Наум ответил не сразу. Сначала глянул на медали. Потом на меня. Смотрел так, будто искал подвох и никак не мог его найти.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — сказал он наконец. Голос у него чуть дрогнул.

Затем развернулся по-строевому и вышел.

Мухин проводил денщика почтительным взглядом. Не знаю, к кому именно относилось это почтение — к Науму, к медалям или к подушке.

— Где ваш шурин? — Я повернулся к Никанору Ильичу.

— Так его на пороге оставили-с. Агафья ваша сказала, мол, барин придёт, он и решит, кого в дом приглашать, а кого нет, — растерялся помещик.

— Ясно. Идёмте.

Я двинул на выход. Мухин шустро устремился вслед за мной.

Шурин обнаружился на дорожке перед крыльцом. Он сидел на корточках, спиной к дому, и разглядывал песок. Причём не просто разглядывал. Набрал щепоть, поднёс к самому носу, потом достал из кармана стекляшку в медной оправе и уставился на песок через неё.

Выглядел мухинский родственник занятно. Сухой, длинный, как жердь, лет пятидесяти с лишним. Лицо загорелое, обветренное, будто полжизни он провёл под открытым небом. Сюртук старый, мундирный, с медными пуговицами. Рядом, на земле, лежал холщовый мешок, который Агафья расценила как особо опасное оружие. За поясом торчал молоток. Маленький, с длинным носиком.

Когда я вышел на крыльцо, шурин даже не обернулся.

— Кварц, — сообщил он громко. — Полевой шпат. Слюда. Речной, окатанный. С Дона брали, не иначе.

Только после этого оторвался от созерцания дорожки и встал на ноги. В карманах у него что-то отчётливо брякнуло. Камни, надо полагать. Мухин не врал.

— Евграф Ипатьевич Кремнёв, — тут же затараторил Никанор Ильич. — Шурин мой-с. Двадцать лет на казённых заводах-с. Бергеш… бергеш…

— Берггешворен, — сухо закончил шурин. — В отставке.

Мухин закивал так радостно, будто это мудрёное слово выговорил он сам.

— Наслышан, — сказал я. — Никанор Ильич говорил, вы в породах всяких разбираетесь.

— Есть такое дело, — ответил Кремнёв. — Что у вас?

Вот так. Без поклонов, без «ваше сиятельство», без разговоров о погоде. Мне этот человек определённо начинал нравиться.

— Пойдёмте в дом, — сказал я. — Покажу.

Мы прошли в гостиную. Мухин и Евграф Ипатьевич остались ждать, а я метнулся наверх, в спальню. Прихватил завёрнутую в платок землю из оврага.

Когда вернулся в гостиную, Кремнёв стоял у окна и разглядывал раму. Видимо, пытался определить, из какого дерева сделана. Мухин от нечего делать топтался рядом с родственником.

Я положил платок на столик, развернул.

За эти дни «земля» из оврага подсохла, раскрошилась и выглядела теперь совсем уж непрезентабельно. Горсть чёрно-бурой трухи и несколько комков покрупнее. Если честно, на месте Кремнёва я бы решил, что молодой граф притащил грязь с дороги.

Однако Евграф Ипатьевич стал совсем серьёзным. Он подошёл к столику, наклонился и замер. Потом взял самый большой комок, повертел в пальцах. Разломил пополам. Достал из кармана свою стекляшку, уставился на излом так, будто там было написано что-то очень интересное.

— Блюдце, — сказал он, не поднимая головы.

— Что? — не понял я.

— Блюдце нужно. Простое.

— Агафья! — крикнул я в сторону двери.

Нянька возникла на пороге через секунду. Судя по скорости, стояла она прямо за дверью. Выслушала просьбу, поджала губы, но блюдце принесла. Поставила перед Кремнёвым с таким видом, будто отдавала последнее.

Шурин блюдце перевернул вверх дном и провёл комком по шершавому ободку, который не покрыт глазурью. На белом осталась черта. Не чёрная. Бурая, как ржавчина.

— Ох ты ж господи… — охнула Агафья. — Барское-то блюдце!

Кремнёв её даже не услышал. Он несколько секунд смотрел на черту, затем поднял взгляд на меня.

— Бурый уголь, — сообщил он.

— Уголь? — Я с сомнением посмотрел на рыхлую труху. — Евграф Ипатьевич, уголь, он ведь чёрный. Блестящий. А это земля какая-то.

— Блестящий — то каменный. А это бурый. Молодой. — Шурин сунул мне под нос половинку комка. — Вот, извольте. Волокна видите? Это дерево было. Лес тут когда-то стоял, его землёй завалило, он и спёкся. Черта бурая — значит, бурый. Каменный дал бы чёрную.

Волокна я видел ещё тогда, в овраге. Только решил, что это торф. Торф, по моему разумению, тоже из чего-то такого растительного получается.

— Может, пробу какую сделать? — предложил я осторожно. — Испытать как-то. Мало ли.

Кремнёв посмотрел на меня так, будто ему предложили проверить, мокрая ли вода.

— Помилуйте, ваше сиятельство, какие пробы! Тут и слепому видно. Я двадцать лет на Урале. Такого добра насмотрелся — на три жизни хватит. Его ж в вашей местности и находили. Ещё при Петре Алексеевиче. Нашли, поглядели да бросили. Лесу кругом много, кому оно надо.

Кремнёв хотел ещё что-то сказать. Судя по решительному выражению лица и азарту во взгляде, минут на сорок. Но тут в разговор встрял Мухин.

— Уголь-с? — Никанор Ильич вытянул шею, с явным разочарованием посмотрел на блюдце. — Это которым самовары топят-с?

— Самовары топят древесным, — сухо ответил шурин.

— А енто какой-с?

— Земляной.

— Из земли уголь-с? — переспросил Мухин.

И посмотрел на шурина с откровенной жалостью. Как смотрят на родственника, который опять заговаривается. Потом вздохнул, отошёл к окну, принялся с интересом разглядывать двор. Интерес помещика мгновенно сошёл на нет. Вот если бы клад — это было бы да. Серебро — тоже ничего. А уголь из земли радости у Никанора Ильича не вызвал совершенно.

И слава богу. Пусть лучше разносит по уезду какие-нибудь другие слухи.

А вот у меня, наоборот, в голове начало кое-что складываться.

Лес папенька ещё зимой продал Бутримову. Сахарный завод без топлива не завод. Котлы, печи — всё это надо чем-то греть. День и ночь, всю зиму. А тут, выходит, топливо прямо под ногами лежит.

И, похоже, не я один об этом догадался. Не просто так прошлой осенью какие-то господа с лопатами у того оврага ковырялись.

— Много его там может быть? — спросил я у Кремнёва.

— Смотреть надо, — пожал он плечами. — Пласт какой?

— С локоть. Может, чуть больше.

Шурин замер. Потом медленно положил комок на стол. В его глазах уже разгорался фанатичный интерес человека, увлечённого своим делом.

— С локоть? — переспросил он. — Ваше сиятельство…Да это же… Когда покажете?

— Покажу, — пообещал я. — Только не сегодня. Дела.

Кремнёв заметно расстроился, но спорить не стал. Только аккуратно отломил от комка кусочек и, не спрашивая разрешения, сунул себе в карман. Агафья тут же схватила «испорченное» блюдце и выскочила из комнаты. Наверное, опасалась, что этот странный господин сейчас ещё что-нибудь сотворит с несчастной посудой.

Я дождался, пока нянька исчезнет за дверью, послушал шаги, которые удалялись в сторону кухни. Только после этого окликнул Мухина:

— Никанор Ильич.

Помещик развернулся так резко, будто только и ждал, когда его позовут.

— Вы же в курсе всех дел в уезде. — Я понизил голос и оглянулся на дверь. Для убедительности. — Тут такое дело… Только между нами, Никанор Ильич. Думаю Куриловку продать. Маменькину деревню. Как через неделю в возраст войду, так и продам. Долги, сами понимаете. Душат. Может, знаете, кому предложить? Только сразу скажу: пока это секрет. Никому не говорите. Сначала надобно подобрать покупателя.

Мухин замер. Глаза у него стали круглые-круглые.

— Никому-с! — выдохнул он и истово перекрестился. — Вот вам крест-с! Ни единой живой душе-с! А про покупателя… Так подумаю-с, ваше сиятельство.

— Очень на вас надеюсь, — серьёзно кивнул я.

Через пять минут Никанор Ильич вдруг вспомнил, что дома его ждут неотложные дела. Очень неотложные. Откланялся он с такой скоростью, что даже поклоны бил в одну сторону, а не в каждый угол. Кремнёва, который пытался выспросить, где именно находится овраг, Мухин утащил за рукав.

Я проводил гостей до крыльца. Постоял, посмотрел, как мухинские дрожки выкатываются за ворота. Пылили они так, будто запряжены были не одной смирной кобылой, а парой рысаков.

К вечеру, думаю, о продаже Куриловки будет знать весь уезд. А к завтрашнему утру — и Тула.

Ну а у меня на сегодня имелось ещё одно дело. Та самая Куриловка. Исправник, конечно, просил не покидать имения, но… Я его и не покину. Условно говоря.

Куриловка это и есть часть имения. Вот если бы Евсей Мартынович велел не выходить из дому… тогда совсем другой коленкор.

В тот момент я ещё даже приблизительно не догадывался, какие сюрпризы меня ожидают, а главное — какие последствия будет иметь эта поездка.