Глава 7 · Если нельзя, но очень хочется, то можно

Едва мухинские дрожки скрылись за поворотом, я вернулся в дом и кликнул Сеньку. Слуга нарисовался в один момент. У моих слуг вообще удивительная способность являться молниеносно. Такое чувство, что они все сидят по углам и ждут барского приказа. Даже не знаю, минус это или всё-таки плюс.

— Беги к Тимофею, — велел Арсению. — Пусть закладывает. В Куриловку поедем. Хочу голову проветрить и свои земли поглядеть в полном объёме. Надо понимать, что к чему.

— Дык как же ж, барин… Господин исправник велели не ездить никуда… — Сенька испуганно посмотрел в сторону открытых ворот, будто на полном серьёзе ждал, что оттуда сейчас выпрыгнет Пряников.

— Сеня. — Я нахмурился, сделал максимально недовольное лицо. — Чего-то не пойму, ты кому служишь? Мне или Евсею Мартыновичу?

— Дык вам, барин! Конечно, вам!

— Ну вот и служи. Что там можно, а что нельзя, я как-нибудь без тебя разберусь. Конкретно сейчас имею желание прокатиться по своему, — я сделал акцент на последнем слове, — имению. И кто мне запретит? Государь Император только. Но ему, думаю, дела нет до времяпрепровождения графа Вельяминова. Так что давай, дуй к Тимофею.

— Сей момент, барин! — Слуга сразу посветлел лицом, обрадовался, аж подпрыгнул на месте. После покойников, которые сыпались у нас друг за другом, панихид и исправников он, похоже, был рад прокатиться с ветерком. — Агафье Тихоновне сказывать?

— Не надо. А то опять начнутся стенания и нравоучения. Кстати… — Я задумчиво посмотрел на Сеньку. — Только не ной и не голоси про дурное вино трактирщика… Уже что было, то было. И правда многого не помню. Ты скажи, Агафья, она всегда при мне находилась? В том смысле… Ей всегда больше других позволялось?

Сенька открыл было рот. Судя по лицу, собирался по привычке помянуть трактирщика с его зельем. Потом вспомнил, что голосить запретили, и рот закрыл. Только вздохнул. Тяжело, со значением. Мол, молчу, барин, но мы-то оба знаем, кто во всём виноват.

— Дык она ж не наша, Агафья Тихоновна, — сообщил он, понизив голос.

— В каком смысле не наша?

— Не крепостная. — Слуга на всякий случай оглянулся на дверь. — Вольная она. Как Наум Егорыч. Она ж маменьку вашу покойную с пелёнок нянчила. А как Анастасию Александровну за Петра Николаевича отдавали, Агафье вольную и выписали. Иди, мол, куда хошь. Она и пошла. Следом за маменькой вашей, в Столпово. А потом вы народились, — развёл руками Сенька, будто это всё объясняло. — Её сиятельство, царствие небесное, вскорости померли. А Агафья Тихоновна при вас осталась. Барин-то опосля супружниной смерти сделались сурьёзные очень. Им не до того было. Так что вас Агафья, почитай, одна и вынянчила.

Он помолчал и добавил уже совсем шёпотом:

— Пётр Николаевич на всех кричали. На Наума Егорыча, на Прова Матвеича, на меня вот. Да и вам, чего уж греха таить, иной раз доставалось. А на Агафью — ни разу. В людской сказывают, из-за маменьки. Вот она и привыкла. Кого хошь отбреет. Хоть исправника.

Вот, значит, как. Ещё в первый день мне показалось, что держится старуха не как простая дворовая. Выходит, не показалось. Крепостную за такие слова, которые нянька говорила в лицо исправнику, по головке бы не погладили. А вольную, да ещё маменькину няньку, поди тронь.

Но тогда возникает вопрос… Если Агафья не местная, вряд ли она так подружилась со столповскими, чтобы каких-то тёток тайком в доме привечать…

— Слушай… — Я оглянулся на дверь, поманил Сеньку пальцем, чтобы тот подошёл ближе. — А есть ли у Агафьи какие-то родственники в Столпове или подруги?

Слуга вытаращился на меня, будто я вдруг резко заговорил на китайском.

— Дык какие подруги, барин? — удивился он. — Агафья, она только вашими нуждами и жила всегда. От вас ни на шаг не отходила. И потом, когда ей приятельствовать? А дела по дому кто будет делать? Енто у благородных всё друзья да товарищи. У нас на такую блажь ни минуточки нету.

— Ладно, — кивнул я. — Беги. Про отъезд никому, кроме Тимофея, не сказывай.

Сенька приложил палец к губам, кивнул с самым заговорщицким видом и умчался на конюшню. Я поднялся к себе за шляпой.

Минут через десять спустился вниз и обнаружил нечто крайне неожиданное. Тарантас уже стоял у крыльца — тут всё нормально. Тимофей сидел на облучке, по обыкновению изучал лошадиные уши. Сенька переминался рядом. А на пороге, на спине, сложив руки на груди, лежала Агафья.

Глаза закрыты, губы поджаты, острый нос целится в притолоку. Ни дать ни взять покойница. Только свечки в руках не хватало.

В первую секунду я, честно говоря, напрягся. Подумал, что бабка и правда дала дубу. Третий покойник за неделю — это перебор для Епифанского уезда. А третий покойник рядом со мной — вообще какая-то, уж простите, задница. Потом заметил, что из-под опущенных ресниц на меня очень внимательно косится вполне живой глаз.

— Агафья, — осторожно позвал я. — Ты чего тут?

— Не пущу, — сообщила «покойница», не шевелясь. — Хошь ехать — по мне езжай. Ежли надо, я с порога на дорогу перелягу. Прямо под копыта лошадиные. Пусть топчут мою грудь.

Лошади нервно всхрапнули, испуганно глянули на бабку. Им явно ни по каким грудям топтаться не хотелось.

Сенька у тарантаса тут же замотал головой и мелко закрестился. Мол, не я, барин, ей рассказал! Вот вам крест, ни словечка не говорил!

Ему я, в общем-то, верил. Чтобы узнавать новости, Сенька Агафье без надобности. У неё для этого имеется свой, достаточно острый для таких лет, слух. Видать, подслушивала.

Из-за угла дома тем временем выглянули Дарья с Марусей. Подходить ближе не решились, но и уходить, судя по выражениям лиц, не собирались. Очень уж им было интересно, чем дело закончится. Когда ещё в усадьбе такое представление случится?

— Агафья. — Я присел перед нянькой на корточки. — Вставай. Мы ненадолго отъедем. К обеду вернусь.

— Пров Матвеич вон тоже ненадолго в окошко сиганул, — не открывая глаз, ответила нянька. — И где он теперича?

— Мне по делу надо.

— Какие такие дела? Батюшку вчерась схоронили, а у него дела! Дома надобно быть, соколик мой ясный. Евсей Мартыныч так велели.

— Исправник? — удивился я. — Он-то здесь при чём?

— А при том! — Агафья наконец открыла глаза, уставилась на меня снизу вверх. — Вчерась на поминках, как я кисель подавала, он меня за рукав и придержал. Ты, говорит, Агафья, за барином гляди в оба. Опасность, говорит, ему грозит нешуточная. Из имения чтоб ни ногой. А ежли что — с тебя спрошу.

— Ты ж его стервецом называла, — напомнил я.

— Стервец и есть, — охотно согласилась нянька. — А только дело говорит. Батюшку твоего убили, Прова Матвеича убили. Кто следующий? То-то и оно. Не пущу!

Агафья решительно дрыгнула ногами и крепче сжала руки на груди.

Ай да Пряников, ай да сукин сын. Сам за мной приглядывать не может, уезд большой, дел много, так он караул приставил. Причём такой караул, что ни подкупить, ни уговорить не получится. То ли Евсей Мартынович и правда за мою жизнь опасается, то ли не хочет, чтобы я без него ещё кого-нибудь проведал. Скорее всего, и то и другое разом.

Переступить через няньку, в принципе, можно. Ноги длинные, порог невысокий. Только к вечеру вся дворня будет знать, что молодой граф через старуху шагал. А к утру и весь уезд, причём уже в подробностях, которых на самом деле и рядом не было. Что не просто шагал, а прямо топтал. Сапогами.

— Агафья, — задумчиво протянул я, — а Куриловка чья?

Нянька подозрительно прищурилась. Видимо, почуяла подвох, только пока не поняла, где именно.

— Как чья? Твоя, соколик. Маменькина деревня. Приданая.

— Стало быть, тоже имение?

— Ну… имение.

— Наше?

— Наше.

— А Евсей Мартынович что велел?

— Из имения ни ногой, — отчеканила Агафья.

— Вот видишь! — абсолютно серьёзным тоном согласился я. — Из имения никуда и не еду. Я по имению катаюсь. Из одной его части в другую. Разве ж это противоречит наказу Евсея Мартыновича?

Агафья задумалась. Основательно. Сдвинула брови, зашевелила губами. Явно что-то прикидывала.

— Из имения, стало быть, не велели… — медленно проговорила она. — А чтоб по имению не ездить — такого Евсей Мартыныч не сказывал.

— Ни словечка, — подтвердил я.

Нянька полежала ещё немного. Видимо, для порядку. Потом закряхтела, села, поднялась, одёрнула юбку, поправила платок. Дарья с Марусей разочарованно переглянулись и исчезли за углом.

— Ну, гляди, — строго сказала Агафья. — К обеду чтоб был.

Возражать я не стал. Шагнул через свободный теперь порог, спустился с крыльца и забрался в тарантас. Сенька тут же вскарабкался на облучок рядом с Тимофеем.

Однако тронуться мы не успели.

— Стой! — Агафья всплеснула руками и метнулась обратно в дом.

Тимофей придержал лошадей. Сенька заёрзал, с тревогой оглянулся на меня.

Через минуту нянька выскочила на крыльцо. К груди она прижимала кочергу.

— На. — Агафья положила сей крайне неожиданный предмет Сеньке на колени. — Гляди в оба глаза. Ежли с барином что случится, я тебя вот этими самыми руками… — Она вскинула обе конечности, сунула их слуге под нос. — Вот ими придушу. Понял?

Сенька снова оглянулся на меня. Взгляд у него был сильно страдающий. Мол, барин, угомонили бы вы эту бабку. Одно дело с кочергой сидеть под дверью. Другое — кататься по уезду. А вдруг потом Дуньке расскажут? И всё, не видать Сеньке симпатичную служанку Бутримовых как своих ушей.

Я усмехнулся, пожал плечами. Намёк с моей стороны был более чем прозрачный. Кочергу надо брать, пока старуха нам очередной сеанс лежания не устроила.

Арсений тяжело вздохнул, взял кочергу, прижал её к груди.

— Не извольте беспокоиться, Агафья Тихоновна! Мимо меня ни один убивец не проскочит!

— Ты уж давеча одного словил, — проворчала нянька. — Ежли что, просто бей и всех делов.

Я велел Тимофею трогать, пока у нас ещё что-нибудь не приключилось.

Когда тарантас выкатился за ворота, наклонился к облучку и спросил кучера:

— А в Куриловку можно не через Епифань попасть?

Ехать через город мне не хотелось. Во-первых, Епифань моим имением при всём желании не назовёшь. А у меня для исправника отмаз железный. Границы территории Вельяминовых, условно говоря, не нарушались. Всё как просили. Во-вторых, в Епифани меня теперь каждая торговка в лицо знает. Не успею проехать площадь, а Евсею Мартыновичу уже доложат.

— Можно, — не оборачиваясь, ответил Тимофей. — Просёлком.

На первой же развилке, не дожидаясь указаний, он свернул с епифанской дороги. Уверенно, будто ездил так всю жизнь. Хотя, если подумать, ничего удивительного. Всю весну, раз в неделю, он возил в Куриловку батюшку. Похоже, Пётр Николаевич тоже предпочитал добираться туда без лишних глаз.