Глава 20 · Старый друг иногда хуже новых двух

Кабинет графа Бобринского располагался в дальнем крыле дворца. Шли мы к нему минут пять. Через анфиладу комнат, каждая из которых размером была примерно как весь мой дом. Ну ладно, не весь. Как половина.

Впереди шагал сам Бобринский. С его сапог при каждом шаге сыпалась земля и отваливалась грязь. Прямо комьями. За графом шли мы с Филиппом Карловичем. Потом семенил тот самый лакей в парике. Вид у лакея был грустный и тоскливый. Особенно когда он смотрел на те следы, которые оставляет Алексей Алексеевич на идеально начищенном паркетном полу. Замыкали шествие Наум и Сенька.

Мой слуга на ходу вертел головой так, что я начал опасаться за его шею. Пялился на позолоту, на люстры, на паркет, на портреты в тяжёлых рамах. Потом наклонился к Науму и громким шёпотом поинтересовался:

— Наум Егорыч… А у нас когда-нибудь было так же? Ну, может, когда я ещё не народился?

— Не было, — коротко ответил денщик.

— Никогда? — разочарованно поинтересовался Арсений.

— Никогда, — припечатал денщик.

Сенька вздохнул. Тяжело, с чувством. Похоже, только сейчас он внезапно понял, что граф графу рознь.

Кабинет, в отличие от остального дворца, выглядел так, будто хозяин в нём не живёт, а воюет. Стол был завален бумагами, чертежами, раскрытыми книгами. На полках, где у порядочных людей стоит фарфор, виднелись деревянные модели. Плуги, бороны, какие-то колёса с лопатками. На подоконнике выстроились горшки с землёй. В каждом торчала палочка с бумажкой. В углу высилась стопка английских журналов. Рядом, прямо на полу, лежал разобранный механизм непонятного назначения. Судя по пыли, разобрали его давно.

От великолепия и торжественной красоты дворца в кабинете остался только камин. Огромный, мраморный, с бронзовыми часами на полке. Часы, кстати, были нерабочие.

— Садитесь, граф. — Бобринский махнул рукой в сторону кресел. Кресла тоже были завалены книгами.

Я посмотрел на предложенные кресла, прикинул, чего будет стоить освободить их, и решил: пожалуй, постою.

— Ну? Показывайте. — Алексей Алексеевич от нетерпения буквально приплясывал на месте, что совершенно не вязалось с почётным графским титулом. Как мальчишка, ей-богу.

— Что показывать? — слегка растерялся я.

Энтузиазм графа выглядел так, будто это он пришёл ко мне и что-то хочет продать.

— Уголь, разумеется! — всплеснул руками Бобринский. — Вы ведь привезли на пробу? Умоляю вас, не говорите, что не привезли!

Ну вообще, конечно, привёз. Кусок пласта, тот самый, которым Наум рисовал круг на дверце, прихватил с собой, так же как и вино. В карман на этот раз засовывать не стал, не солидно, обернул тряпочкой и положил к узелку, который Агафья приготовила для меня. Он, кстати, узелок, так и остался нетронутым. В отличие от Сенькиного.

Я велел Арсению принести свёрток. Он бегом метнулся к тарантасу, притащил оттуда уголь. Отдал мне. Правильно, нечего барское добро пускать по рукам. Я положил его на стол. Прямо поверх какого-то чертежа.

Бобринский наклонился, разглядывая образец. Потом схватил его, взвесил на ладони, поскрёб ногтем. Разломил. Глянул на излом и вдруг улыбнулся.

— Сырой, — сообщил он. — Тяжёлый. Это хорошо. Жечь будем.

— Сейчас? — впечатлился я решительностью графа.

— А когда же ещё? — искренне удивился Бобринский.

Он присел перед камином, сгрёб со стола охапку бумаг и затолкал её под решётку.

— Ваше сиятельство! — ахнул Филипп Карлович. — Это ж чертежи сеялки!

— Той, что сеет криво? — не оборачиваясь, поинтересовался граф.

— Той самой.

— Вот пусть хоть какую-то пользу принесут.

Бобринский чиркнул огнивом. Бумага занялась сразу. Сверху граф пристроил обе половинки угля и замер.

Секунд десять ничего не происходило. Потом уголь зашипел. Потом задымил. Дым повалил жёлтый, густой и… совсем не в трубу.

На дворе июнь. Камин всю весну стоял холодный, и тяга в нём, надо думать, отсутствовала как явление. Так что дым, недолго размышляя, выбрал самый короткий путь. В кабинет.

Через минуту в комнате стало как в овраге на Горелой. Дымно и вонюче.

Филипп Карлович бросился к окнам. Бобринский закашлялся, замахал перед лицом руками, но от камина не отошёл. Наоборот, наклонился ближе. Глаза у него слезились, лицо раскраснелось ещё сильнее, чем на пашне.

Дверь распахнулась. На пороге возник лакей в парике.

— Пожар⁈ — выдохнул он.

— Сера! — радостно ответил Сенька. — Прямо как у чертей.

— У каких чертей? — Бобринский обернулся, утирая слёзы рукавом.

— Молчи, — негромко велел Наум моему слуге.

Тот сразу замолчал. Но вид у него был как у человека, которого лишили возможности рассказать о своём личном триумфе.

Бобринский посмотрел на камин и вдруг расхохотался.

— Горит! — Граф хлопнул себя по ноге. — Воняет, как в преисподней, но горит! Филипп Карлович, вы видите? Горит!

— Вижу, ваше сиятельство, — сдавленно ответил управляющий.

Он был занят важным делом. Высунулся из окна по пояс и прилагал все усилия, чтобы не задохнуться.

— Прикажете проветрить, ваше сиятельство? — осведомился лакей несчастным голосом. Он только что пережил грязь на паркете, а теперь новая напасть.

— Прикажу, — весело согласился Бобринский. — Дворец. Весь.

Лакей поклонился и исчез. Перед этим, правда, успел бросить на меня ещё один взгляд. Совсем не такой, как у крыльца. Тогда он прикидывал, как быстро таких гостей полагается выпроваживать. Теперь, судя по выражению лица, пытался понять, кто я вообще такой, если хозяин из-за меня собственный кабинет спалить не пожалел.

Разговор пришлось перенести на террасу. В кабинете дышать стало решительно невозможно.

Терраса выходила в парк. Внизу, между деревьями, блестел пруд. Слуги вынесли кресла, столик, кувшин с квасом. Бобринский рухнул в кресло, вытянул ноги в грязных сапогах и посмотрел на меня с таким интересом, с каким, наверное, смотрел на свои плуги.

— Ну, Аркадий Петрович. Сколько, когда и почём?

Вот это разговор. Без поклонов, без погоды, без «как здоровье ваших близких». Сразу к делу. Если бы я не знал, что Бобринский внук императрицы, решил бы, что передо мной коллега из девяностых.

— Сначала давайте обсудим вашу ситуацию, Алексей Алексеевич, — сказал я. — Сколько вам обходятся дрова?

Бобринский глянул на управляющего. Филипп Карлович, который пришёл на террасу вслед за нами и теперь снова стоял рядом с неизменной книжечкой, ответил без запинки:

— На зиму заводу надобно саженей четыреста. Из Одоевского уезда, ваше сиятельство, с привозом выходит по пятнадцати рублей сажень. Шесть тысяч.

— Мой уголь лежит за пятьдесят вёрст отсюда, а не за сто с лишним, — сказал я. — И жару в нём, ежели высушить, больше, чем в берёзе. Это не я придумал, это мне знающий человек сказал. Двадцать лет на Урале прослужил.

— Сколько дадите? — коротко спросил Бобринский.

Тут надо было не ошибиться. В прошлой жизни я видел сотни поставщиков, которые прогорали ровно на этом месте. Пообещают покупателю луну с неба, возьмут деньги, а потом выясняется, что луна в план производства не влезает. Штольни у меня пока существуют только в голове Кремнёва. Мужиков на них восемь человек. Крепи нет.

— Тридцать тысяч пудов, — сказал я. — По санному пути. К Рождеству.

Бобринский прищурился.

— Это на треть зимы. А остальное?

— Остальное — на следующий год. Больше первой зимой не подниму. Обещать не стану.

Граф помолчал. Посмотрел на Филиппа Карловича. Тот еле заметно кивнул.

— Знаете, Аркадий Петрович, — медленно произнёс Бобринский, — ко мне за последний год человек пять приезжали с прожектами. Один предлагал осушить болото, которого у меня нет. Другой — паровую машину из Англии, которая, по его словам, сама пашет, сама сеет и сама песни поёт. И все до единого обещали больше, чем могли. Вы первый, кто пришёл и сказал: могу меньше. — Он хмыкнул. — Это подозрительно. Но мне нравится.

— Почём? — подал голос Филипп Карлович. Видимо, решил, что пора вернуть разговор к цифрам, пока хозяин окончательно не проникся к гостю симпатией.

— По четыре копейки за пуд, — ответил я. — Тысяча двести рублей за всё. Задаток — четыреста при подписании.

Управляющий что-то быстро прикинул в книжечке. Поднял глаза на хозяина.

— Выходит дешевле дров, ваше сиятельство. Ежели он и правда так горит.

— Горит, — уверенно сказал Бобринский. — Сами видели. Я этот запах теперь до Покрова не забуду.

Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу. Комок пашни с сапога шлёпнулся на террасу.

— Постойте, — вдруг сказал граф. — А ведь вы и сами завод ставите. Я в курсе, что ваш батюшка в Черни семена покупал. Выходит, вы своему сопернику топливо продаёте?

— Алексей Алексеевич, — сказал я, — сахарных заводов на всю Россию меньше, чем у вас окон по фасаду. Соперник у нас с вами один. Тростник заморский. Его везут через полсвета, но всё равно покупают. Вот пока мы с вами друг у друга по пуду свёклы отбивать будем, петербургские рафинёры нас обоих по миру пустят.

Бобринский уставился на меня. Потом медленно расплылся в улыбке.

— Parfait, — сказал он. — Вот за это надобно выпить.

Тут очень кстати вспомнилось, что ехал я не с пустыми руками и не только с углём.

Сенька снова сбегал к тарантасу, принёс бутылки. Поставил их на столик.

Бобринский взял одну, повертел в руках. Глянул на сургуч.

— Это откуда?

— Батюшкино, — ответил я.

Граф перестал улыбаться. Аккуратно поставил бутылку обратно на столик.

— Тогда первую — за батюшку вашего, — сказал он после паузы. — А уж потом за уголь.

Наум за моей спиной кашлянул. Один раз, коротко. Я оглянулся. Денщик стоял навытяжку и смотрел куда-то поверх деревьев парка. Видимо, переживал, что Аркадий Петрович сейчас начнут за батюшку пить, а бутылок аж три штуки. И придётся потом Аркадия Петровича, как в былые времена, на себе до дому тащить.

Выпили. За Петра Николаевича — молча, не чокаясь. Потом за уголь. Потом Бобринский предложил выпить за тростник, чтобы он сгнил на корню вместе со всеми рафинёрами. Против этого тоста возражений тоже не нашлось.

— Да! — Граф хлопнул ладонью по подлокотнику. — Котлы! Вы ж про котлы спросить хотели? Или я хотел? Неважно. Мне из Тулы котлы везут. Медные. К июлю обещали.

— Взвесьте каждый при приёмке, — посоветовал я.

— Отчего?

— Батюшке из Тулы привезли по восемь пудов вместо двенадцати. Один на третий день потёк.

Бобринский мгновенно стал серьёзным.

— Филипп Карлович!

— Уже записал, ваше сиятельство, — отозвался управляющий, не поднимая головы от книжечки.

— А ещё я вам мастера-сахаровара пришлю, когда начнёте, — добавил граф. — Немец. Сварливый, как чёрт, зато дело знает. Всё одно у меня до осени без работы сидит, жрёт за троих. Пусть у вас делом займётся. А вы, Аркадий Петрович, — Бобринский разлил ещё по бокалам, — сказывают, в гвардии служите?

— Числюсь, — честно ответил я.

Граф расхохотался так, что вспугнул ворону на ближайшей липе.

— Узнаю гвардию! Я тоже числился. В гусарах. Штабс-ротмистром вышел, а чему научился — так это пить, барышням стихи сочинять да лошадей покупать. — Он отпил вина. — А в котором полку?

— Ваше сиятельство, — снова встрял Филипп Карлович. — Подводы под воз пробный кто даёт — мы или его сиятельство?

Бобринский отвлёкся на управляющего. Я под шумок шустро отвернулся к кадке с цветком и вылил винишко в землю. Наум тихонько крякнул. Он заметил мои манипуляции, но, по-моему, всем сердцем их одобрил.

А вообще вопрос про службу, надо признать, был хороший. Я бы и сам с удовольствием узнал, в котором полку числюсь.

К счастью, управляющий своими подводами отвлёк графа от предыдущей темы разговора. Принялись договариваться о транспортировке угля. Решили всё быстро. Пробный воз привожу сам. Если уголь в заводской печи покажет себя как в камине, подписываем запродажную запись. Задаток — при подписании.

— Только подписать раньше пятницы не смогу, — сказал я. — Мне двадцать один исполняется в четверг.

— В четверг? — Бобринский даже привстал. — Так это ж прекрасно! В четверг поздравлю, в пятницу подпишем. Филипп Карлович, запишите: в четверг — поздравить графа Вельяминова.

— Записал, ваше сиятельство, — послушно кивнул управляющий.

— Подарок придумайте.

— Придумаю, ваше сиятельство, — снова согласился Филипп Карлович.

Удивительно полезный человек — это графский управляющий. Вот это я понимаю, слуга.

Глянул на своего Сеньку. Тот как раз завис с открытым ртом. Из-за угла дома вышли два павлина. Арсений пялился на них во все глаза.

Солнце тем временем уже заметно сползло к парку. Пора было собираться. До Епифани четыре часа, а нам ещё железо забрать.

— Оставайтесь ночевать, — предложил Бобринский, когда я поднялся. — Отобедаем как следует, завтра ещё потолкуем. Я вам сеялку покажу. Ну… ещё одну. У меня, знаете, этих сеялок много. Увлекаюсь, можно сказать, инженерией.

— Не могу, Алексей Алексеевич, — развёл я руками. — Дела уже намечены.

Граф огорчился, вполне искренне. Но причину отъезда оценил. Мол, дела должны быть на первом месте.

Провожать нас Бобринский вышел сам.

Внизу у ступеней стоял наш тарантас. Скрипучий, пыльный. Но мне за него отчего-то не было неудобно. Бобринский оказался не только приятным человеком, но и вполне разумным. Так что его дворец совершенно ничего не значит.

Мы расселись по местам, попрощались, тарантас выкатился за ворота. Я откинулся на лавке и, пожалуй, почувствовал себя вполне довольным.

Договорённость есть. Задаток будет. Воз угля мы и без штолен наковыряем. К пятнице как раз успеем. Лес куплю, штольни Кремнёв поставит, котлы целы, свёкла растёт. А в приятелях у меня теперь внук императрицы.

— Барин, — подал голос с облучка Сенька. — А у нас тоже дворец будет?

— Будет, — пообещал я.

— С енто… с лакеем в парике? С павлинами?

— Без.

Сенька разочарованно вздохнул и надолго замолчал. Похоже, дворец без павлинов в его понимании дворцом не считался.

Железо в Епифани ждало нас, как и обещал лавочник. Десять пудов полосы лежали на подводе, при подводе сидел мужик и жевал соломинку. Наум сверил всё по записке Кремнёва, кивнул, и подвода покатила следом за нашим тарантасом. Медленно, со скрипом, будто нарочно пыталась показать, что железо — дело тяжёлое и спешки не терпит.

В Столпово въехали, когда солнце уже садилось за пруд. Вечер выдался тихий, тёплый. В селе мычали коровы, вернувшиеся с выпаса, где-то за плетнём бабы перекликались про подойники.

Тарантас вкатился во двор и остановился у крыльца.

Агафья, как обычно, стояла на верхней ступеньке. Только вид у неё был необычный. Платок съехал набок, руки сцеплены на животе, лицо как-то подозрительно дёргается и кривится. То ли она знаки какие подаёт, то ли гримасничает и дразнится.

— Прибыли, батюшка! — громко, на весь двор, объявила нянька. — Счастье-то какое!

И дёрнула головой. Резко, вбок. В сторону входа в дом.

Я выбрался из тарантаса, с подозрением уставился на старуху. Счастьем, если судить по её лицу, тут и не пахло. Скорее похоже на то, будто в доме опять кого-то зарезали.

— Счастье-то какое! — повторила Агафья ещё громче и снова дёрнула головой. На этот раз сильнее. Так, что платок окончательно съехал на ухо.

Ну всё. Доигрались. Тик у неё, что ли, приключился? От переживаний. Целый день барин по чужим уездам катается, а старушка нервничает. Я уже прикидывал, кого отправлять за Карлом Фёдоровичем, когда дверь за спиной Агафьи распахнулась.

На крыльцо вышел молодой человек. Лет двадцати трёх, не больше. Высокий, стройный, с усами, закрученными так лихо, что ими при желании можно было бы открывать бутылки. На нём был гусарский мундир, расшитый шнурами. Сапоги начищены до зеркального блеска.

Молодой человек увидел меня, замер на мгновение. Потом широко раскинул руки в стороны.

— Аркадий Петрович! Друг мой любезный!

За моей спиной что-то брякнуло. Я оглянулся. Сенька сидел на облучке с открытым ртом. Узел, который он держал в руках, валялся у колеса.

— Ох ты ж… — выдохнул слуга. — Господин корнет…

Вот, значит, как. Арсений этого человека знает. И, судя по Сенькиной физиономии, хорошо знает. А раз знает Сенька, значит, и Аркашка должен понимать, кто перед ним.

Корнет тем временем сбежал по ступенькам, сгрёб меня в охапку и троекратно расцеловал. Усы у него оказались жёсткие, как щётка, которой Сенька чистил мой сюртук. Затем отстранился, не отпуская моих плеч, оглядел с головы до ног. С удовольствием, как оглядывают лошадь, которую давно не видели и по которой соскучились.

— А меня из Петербурга к тебе прислали, — радостно сообщил он. — Ты же юнкер, а из полку сбежал.

Корнет сделал многозначительную паузу. Улыбка его при этом стала ещё шире.

— Сам знаешь, что за такое бывает, — добавил он неимоверно счастливым тоном.

Я молчал. Просто смотрел на этого жизнерадостного усача и пытался сообразить, какую тактику поведения выбрать.

Корнет наклонился ко мне ближе и подмигнул.

— Я, брат, нарочно сам вызвался. Чтобы с тобой свидеться. Думал, пропадёшь ты тут без своего товарища совсем. В глуши-то.

Он хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся. Агафья на крыльце снова дёрнула головой. Похоже, это был не тик. Это нянька изо всех сил пыталась меня предупредить. Не успела.

Приплыли.

Мало того что чёртов графёнок, оказывается, сбежал из полка самовольно, без всякого отпуска. Так понимаю, понадеялся, что папенька потом всё уладит через старые связи. Так ещё и дружок его заявился. Судя по тому, что я вижу и слышу, собутыльник. Товарищ по карточным столам, по актрисам и по всем тем подвигам, которые граф зачитывал мне в первый вечер.

Но самое главное — корнет знает Аркашку как облупленного. А я, между прочим, даже не в курсе, как его зовут. За-ши-би-сь…