Глава 19 · Встречают по одежке, а провожают по углю

Новость о Сенькином заточении Агафья восприняла двояко.

Сначала она обрадовалась. Даже перекрестилась с явным облегчением.

— Поделом ироду! — заявила нянька, едва я закончил рассказ. — Пущай посидит. Глядишь, ума наберётся. Где ж это видано — барина на всём торгу позорить!

Однако к ночи радость её заметно поубавилась. Пару раз я слышал, как Агафья вздыхала в коридоре. Причём вздыхала прямо под моей дверью, чтобы барину наверняка было слышно. А утром у крыльца обнаружились два узла. Один — для меня. Второй, раза в полтора больше, — для Сеньки.

— Там, поди, не кормят, — мрачно пояснила нянька. — Арестант всё ж таки. Хучь и ирод.

Про Богородицк и Тулу Агафья, кстати, выслушала молча. Ещё с вечера. Только поджала губы так, что они почти исчезли. Спорить, правда, не стала. Евсей Мартыныч дозволил, а Евсей Мартыныч тот ещё стервец, но, как ни крути, исправник. Дело говорит. Это нянька для себя уже определила твёрдо.

Выехали мы на рассвете. Тимофей на облучке, что вполне логично, рядом Наум. Под лавкой — ящик с пистолетами и три бутылки батюшкиного вина. Для молодого графа Бобринского.

Деньги на этот раз я взял с собой. Вчерашний день наглядно показал: без денег граф Вельяминов не стоит даже двугривенного. К тому же намеревался заехать за Сенькой в Епифань. А значит, смогу передать нужную сумму торговцу железом. Торга нет, но сам-то он никуда не делся. Вон, Наум сбегает, расплатится. Он же у нас теперь гарант платёжеспособности барина.

Богородицк, если верить Тимофею, лежал как раз в ту сторону. Так что выходило почти по пути.

В город въехали часу в седьмом. Епифань только просыпалась. Народ открывал ставни, у колодца женщины гремели вёдрами, из-за плетней лениво перебрёхивались собаки. Будочник у полосатой будки снова спал. Видимо, вчерашний подвиг отнял у него все силы.

Холодная, как пояснил Наум, помещалась на задах присутствия. Там же, в казённом доме, сидел и городничий. Под одной крышей с Пряниковым, только вход с другого крыльца.

Честно говоря, я рассчитывал, что в такую рань придётся ждать. Евсей Мартынович, к примеру, в это время, надо думать, только открывал свои ясные очи. Однако дверь городнического правления оказалась открыта. А за столом уже восседал хозяин.

Впрочем, восседал — это, пожалуй, громко сказано. Скорее располагался. Ноги городничего торчали из-под стола по причине своей неуёмной длины, локти упирались в бумаги, а верхняя часть тела изогнулась вопросительным знаком.

Дело в том, что городничий оказался человеком весьма своеобразным. Он был очень высоким, худым и сутулым. Мундир висел на нём, как на вешалке. Рукава доходили до самых костяшек. Щёки впалые, нос острый, шея торчала из воротника так, будто её туда вставили отдельно. Лицо у городничего было измождённое, голодающее, словно он с самого Рождества ни разу не ел досыта. Глянешь — плакать хочется. Ну или подать копеечку на хлебушек.

Отличный типаж, кстати, для городничего. Самое то, чтобы разводить руками и просить дополнительные финансовые вливания в развитие Епифани.

На столе перед ним стоял стакан чаю. Рядом лежал сухарь. Один.

Если Пряникова я про себя называл Самоваром, то этот, пожалуй, был трубой от того же самовара. Длинной и тонкой. Только самовар и труба, как выяснилось чуть позже, друг друга на дух не переносят.

— Граф Вельяминов, — сказал городничий, не вставая. Не спросил, а констатировал. — Ждал вас. Ещё вчера ждал. Когда мне про вашего слугу доложили. Что ж это такое, Аркадий Петрович, крепостных совсем разбаловали? Ходят по торгу, порядочных людей хулят.

Чиновник поднялся из-за стола. Обошёл его. Замер передо мной. Я в один момент почувствовал себя недоростком. Это при том, что в Аркашке дай бог метр восемьдесят точно будет. Однако макушка городничего была примерно на голову выше моей.

— Разрешите представиться: Постников, Фаддей Кузьмич. Городничий. Майор в отставке.

Последние три слова он произнёс с особым нажимом. Будто хотел, чтобы я сразу сравнил майора с каким-нибудь капитаном. Евсей Мартынович, насколько я помнил, был как раз отставным капитаном.

— Весьма приятно познакомиться с первым человеком в этом городе, — кивнул я в ответ. — Насчёт человека вы правы. Вот за ним и приехал, Фаддей Кузьмич.

— Знаю. — Городничий снова вернулся на рабочее место, уселся на стул, придвинул к себе бумагу. — Арсений, крепостной человек графа Вельяминова. Задержан вчерашнего числа на торгу. Хула на товар купца, тридцать лет торгующего железом. Шум. Сборище народа. Неповиновение будочнику в части выдачи лопат.

— Лопаты барские, — заметил я.

— Потому и не выдал, — согласился городничий. — Будочник показал: держался за них, как за родную мать. Дело заведено, ваше сиятельство. Порядок.

Он отпил чаю. Посмотрел на сухарь. Трогать его не стал. Видимо, берёг на обед.

— И что надобно, чтобы дело закрыть? — поинтересовался я.

Постников поднял на меня взгляд. Медленно. Будто я предложил ему что-то неприличное.

— Я, ваше сиятельство, не исправник, — сообщил он сухо. — У меня всё по закону. Разбирательство. Опрос свидетелей. Купец жалобу подал, купца надобно выслушать. Будочника выслушать. Лавку осмотреть, железо глянуть, точно ли пережог. Дня три. А там уж решим.

Три дня. Нет, в качестве урока это многовато. Боюсь, Сенька за три дня возомнит себя мучеником, и потом про его страдания будем слушать полгода. В красках. Да и не заслужил слуга такого наказания. Дурной, но добродушный он у меня.

Я помолчал пару секунд, потом выразительно вздохнул.

— Жаль. А мне говорили, будто в этом городе если кто и решает вопросы, так это вы, Фаддей Кузьмич. Хотя… Знаете, наверное, не удивлён. Евсей Мартынович вчера так и сказал. Мол, господин Постников абсолютно не готов сговариваться ни с кем. Вы уж простите… — Я подался вперёд, понизил голос. — Но сказал, что имеется у вас склонность к самодурству.

Выдал я это без малейшего зазрения совести. Евсей Мартынович, разумеется, ничего подобного не говорил. Но вряд ли городничий побежит к исправнику выяснять подробности. Тем более, судя по тому, как Постников пару раз кинул камушек в огород исправника, у них тут, так понимаю, что-то типа двоевластия. Один перед другим норовит казаться приличнее и важнее.

Фаддей Кузьмич замер. Потом начал наливаться краской. Медленно, снизу вверх, от воротника к макушке. На такой длинной шее это заняло порядочно времени.

— Самодур… — повторил он тихо. — Не готов сговариваться…

Городничий снова поднялся.

— В городе, ваше сиятельство, решаю я! — Палец Постникова ткнул в стол, как в карту. — Я! Он мне всё время палки в колёса вставляет, чтобы вы понимали. Забывается. Да-с. Думает, что тут уезд за каждым плетнём. И не слушайте вы больше господина Пряникова. Вот кто-кто, а он точно сговариваться не умеет. Уж кому-кому, но только не Евсею Мартыновичу рассуждать про самодурство.

Фаддей Кузьмич схватил перо, обмакнул и размашисто написал что-то на чистом листе бумаги. Подул на чернила, сунул бумажку мне.

— Вот! Моё личное распоряжение! Забирайте вашего человека. Без разбирательства. Ввиду малозначительности. — Он помолчал и добавил уже спокойнее: — И знайте, я для вас наипервейший друг. Если что понадобится, приходите без сомнений.

— Непременно приду, — серьёзно пообещал я.

— Разрешите за арестантом сходить, ваше сиятельство? — подал голос Наум.

Всё это время он стоял у двери навытяжку и, по-моему, с интересом наблюдал за тем, как его барин городничего и исправника сталкивает лбами, но исключительно для своей личной выгоды.

Я кивнул, передал бумагу денщику. Тот сразу вышел.

Минут через пять со двора донёсся радостный вопль. Потом наступила тишина. Видимо, Сенька разглядел, кто именно за ним явился.

Я от всей души поблагодарил Фаддея Кузьмича, заверил его в своей ответной дружбе и быстренько ретировался на улицу.

Там уже, возле тарантаса, топтался Арсений. Правда, топтаться он старался подальше от Наума.

Увидев меня, Сенька кинулся навстречу, едва не сбив по дороге серьёзного господина, шествующего в сторону присутствия. Видимо, вся Епифань знает о раннем рабочем графике городничего.

— Барин! Аркадий Петрович! — Сенька светился, как пятак, и вовсе не был похож на арестанта, которого только что освободили. — Ко мне Дуняша приходила! Вечером! К окошку! Калач принесла!

Слуга сунул руку под рубаху и вытащил нечто расплющенное, обгрызенное с двух сторон.

— Вижу, — кивнул я.

— И дурнем назвала! — с гордостью сообщил Сенька. — Два раза!

— И это хорошо? — поинтересовался с облучка Тимофей. Даже его заинтересовала эта крайне волнительная история.

— А то как же! — Слуга посмотрел на кучера с искренним удивлением. — Один раз — это она так, ругается. А два — стало быть, думала обо мне. Пока до холодной шла.

Спорить с такой логикой никто из нас не стал. В конце концов, Сеньке виднее.

Наум забрался на облучок. Слуга проводил его настороженным взглядом.

— Садись, — буркнул денщик, не оборачиваясь. — Узел твой на лавке. Агафья Тихоновна передала.

Сенька замер. Посмотрел на узел с недоверием.

— Агафья Тихоновна? — переспросил он шёпотом. — Мне?

— Тебе, — подтвердил я. — Велела сказать, что ты ирод.

Сенька медленно подошёл, взял узел, прижал его к груди. Потом вскарабкался на облучок и надолго замолчал. По лицу было видно: Арсений изо всех сил пытается понять, что всё это значит.

— Видать, совсем я пропащий, — сказал он наконец тихо. — Раз Агафья Тихоновна жалеть стала.

Все присутствующие снова тактично промолчали.

Прежде чем ехать дальше, я вспомнил про лавочника и велел Науму сбегать рассчитаться. Лавка, понятное дело, стояла заперта, но лавочник, как выяснилось, жил тут же, за рядами.

Вернулся денщик минут через десять. С видом человека, который только что вернул себе доброе имя. Железо торговец обещал подготовить к тому моменту, как мы поедем обратно. Подводу, соответственно, тоже сказал, что найдёт.

На выезде из города Тимофей, по просьбе Наума, придержал лошадей у третьего двора за выгоном. Денщик сходил к бородачу, отдал долг за вчерашний рассказ. Вернулся старый вояка вполне довольным. Его кредитная история очистилась полностью.

До Богородицка ехали часа четыре. Дорога шла полями, ныряла в лощины, пару раз переползала через речки по мостам такого вида, что мне становилось тревожно: не рухнут ли они прямо под тарантасом. Даже Тимофей заезжал на них осторожно и без особой надежды на благополучный исход.

Первый час Сенька молчал, потому что ел. Агафьин узел оказался бездонным. Пироги с капустой, пироги с грибами, луковые, вареная репа, огурцы, полкаравая и бутыль квасу. Сала, по случаю поста, не нашлось. Агафья хоть и жалела арестанта, но не до такой степени.

Ел Сенька так, будто просидел за решёткой без малого полгода. Пироги исчезали один за другим. По мере исчезновения пирогов вернулась разговорчивость слуги. И, конечно же, перво-наперво нам выпало сомнительное удовольствие слушать историю про холодную.

Если верить Сеньке, сидел он не один. Вместе с ним в холодной ночевали пьяный бондарь и мужик, который уверял, будто чужая лошадь сама за ним пошла, а он её просто до дома провожал. Почему-то до своего. Мужик, надо отметить, тоже был нетрезв.

Сенька до самой полуночи рассказывал соседям по «камере» про Горелую пустошь и про то, как лично гонял оттуда чертей. К утру, опять же если верить Сеньке, оба соседа протрезвели, прониклись и просились в Столпово. Служить барину, который чертей не боится.

— Особливо конокрад, — с гордостью сообщил Сенька. — Говорит, при таком барине и лошадь красть неудобно. Совестно.

Наум до этого момента сидел молча и смотрел на дорогу. Тут он не выдержал, повернул голову.

— Будочник сказывал, — сообщил денщик ровным голосом, — ты как лёг, так до утра и храпел. А соседей твоих ещё с вечера выпустили. Бондаря жена забрала, а мужика дружки евойные. Мужик больно битый был, хозяином лошади, сам бы не дошёл.

Сенька поперхнулся пирогом. Покраснел. Насупился. Минут пять ехали молча.

Потом слуга вдруг полез в узел, выудил оттуда ещё один пирог с капустой, самый румяный, и протянул его денщику. Не глядя, через Тимофея.

Наум смотрел на пирог почти минуту. Потом всё-таки взял.

Мир, похоже, был заключён.

Богородицк показался ближе к полудню.

Городок стоял на холме, и холм этот, судя по всему, существовал исключительно ради одного-единственного здания. Пряников был прав. У Бобринских имеется свой дворец. Вот этот дворец и торчал на самой вершине холма как самое главное украшение.

Белый, с колоннами, с башенкой наверху. Окна по фасаду я начал было считать, на двадцатом сбился и бросил. Вниз от дворца, к пруду, уходил парк. А весь город лежал перед ним веером. Улицы расходились от дворца лучами, будто спицы от ступицы колеса.

Город, похоже, строили так, чтобы из любой его точки было видно, кто здесь хозяин.

Я оглядел наш тарантас. Скрипучий, пыльный. И снова подумал, что Евсей Мартынович был прав. Дворцами нам меряться точно не придётся. Потому как у меня и близко такого нет. Даром что граф.

У крыльца нас встретил лакей. В ливрее, в чулках, в напудренном парике, несмотря на жару. Он окинул взглядом тарантас, лошадей, Тимофея, Наума и Сеньку с узлом. Потом посмотрел на меня. Лицо у лакея осталось вежливым, но по глазам было видно: он мысленно прикидывает, как быстро таких гостей полагается отправлять — сразу или нужно хотя бы поздороваться для приличия.

— К кому изволите? — спросил этот тип в парике настолько вежливым голосом, что сразу стало понятно: нас тут не уважают.

— Граф Вельяминов. К графу Бобринскому, — заявил высокомерным тоном.

Лакей заметно поскучнел. Слово «граф» в его мире, похоже, плохо сочеталось с разбитыми тарантасами и тремя слугами весьма подозрительной наружности. Впрочем, чего уж скромничать, я на фоне дворца и чулок лакея тоже выглядел не особо презентабельно в своём скромном сюртуке.

— Их сиятельство в поле-с, — сообщил слуга.

— В каком поле? — настойчиво уточнил я.

— На пашне-с. Плуг пробуют. Новый.

Плуг. Внук императрицы, хозяин дворца с графским титулом в полдень пробует плуг. Любопытно.

Поле обнаружилось за парком, в полуверсте. Издали оно напоминало место происшествия. Посередине стоял плуг странного вида, с железным отвалом, выкрашенным почему-то в зелёный цвет. В него была запряжена пара лошадей. Вокруг толпились мужики, человек десять, и с интересом смотрели. Чуть в стороне замер пожилой господин с книжкой и карандашом. Видимо, управляющий.

А у плуга, держась за рукояти, топтался молодой человек лет двадцати семи. Без шляпы, в светлом сюртуке английского покроя, по колено угвазданный в земле. Лицо раскрасневшееся, волосы растрёпаны.

— Ещё раз! — крикнул молодой человек мужику, который держал лошадей под уздцы. — Ровнее веди! Ровнее! Отвал должен ложиться сам!

Мужик повёл. Плуг дёрнулся, пошёл, прорезал борозду шагов в десять и вильнул вбок.

— Опять криво, ваше сиятельство, — невозмутимо сообщил мужик, останавливая лошадей.

— Не криво, а с уклоном! — возразил граф Бобринский. Он отпустил рукояти, отошёл на шаг, посмотрел на борозду. Подумал. — Хотя да. Криво.

Управляющий что-то записал в книжечку.

Только тут граф заметил, что у края поля стоят посторонние. Он прищурился на тарантас, на меня, на Сеньку с узлом. Ничуть не смутился. Наоборот, вытер руки о сюртук, отчего тот сразу перестал быть светлым, и зашагал навстречу.

— Вы ко мне? — спросил он ещё издали. — Хорошо. Вот скажите, как человек посторонний, свежим глазом. Что вы про этот плуг думаете?

Вопрос был задан всерьёз. Граф смотрел на меня с таким ожиданием, будто от моего ответа зависела судьба русского земледелия.

В плугах я разбирался примерно так же, как в свёкле. То есть видел их в музее и на картинках. Но в прошлой жизни мне показали не одну сотню чудо-машин, и про каждую изобретатель спрашивал одно и то же: «Что думаете?» Ответ на этот вопрос у меня всегда был один.

— Почём он вам обходится? — спросил я. — И сколько таких нужно на всё ваше хозяйство?

Граф замер. Посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Mon Dieu, — сказал он с искренним восторгом. — Наконец-то. Вы первый, кто спросил про деньги, а не про то, почему он зелёный. Филипп Карлович! — Бобринский обернулся к управляющему. — Сколько выходит за штуку?

— Сорок два рубля, ваше сиятельство, — ответил тот, не заглядывая в книжечку. — Без лошадей.

— Так… А сохой мужик ту же десятину пашет за что? — продолжил финансовый анализ граф.

— Даром, ваше сиятельство. Соху он сам делает.

Бобринский вздохнул. Тяжело, как человек, которому только что напомнили неприятную правду.

— Вот, — сказал он мне. — Вот в этом всё дело. Ладно. Плуг подождёт. Простите, не представился. Бобринский. Алексей Алексеевич.

— Вельяминов. Аркадий Петрович.

— Вельяминов… — повторил граф и вдруг посерьёзнел. — Из Епифанского уезда? Слыхал. Примите соболезнования. История, говорят, страшная получилась с вашим батюшкой.

— Страшная, — согласился я. — Ничего хорошего в зарезанных графьях точно нет. Спасибо.

Бобринский помолчал секунду. Видимо, прикидывал, прилично ли после соболезнований переходить к делу. Решил, что прилично.

— Так чем обязан, граф? Вы ведь не плуги смотреть приехали за сорок вёрст.

— Не плуги, — согласился я. — Сказывают, вы сахарный завод ставите.

— Ставлю. — Лицо у Бобринского стало ещё серьёзнее. — Под Михайловским. Свёкла посеяна, корпус почти готов, котлы из Тулы везут.

— Вот о том и хочется поговорить, Алексей Алексеевич. Топить чем будете?

Граф посмотрел на меня так, будто я наступил ему на больную мозоль. Причём со всей дури.

— Дровами, — сказал он после паузы. — Если найду. Вы видели, сколько у нас тут лесу? — Бобринский обвёл рукой горизонт. Горизонт был ровный, как стол, только кое-где торчали жидкие перелески. — Вот то-то и оно. Филипп Карлович посчитал: на одну зиму заводу нужно столько дров, сколько у меня вырастает за пять лет. Я уже из Одоевского уезда приценивался. Возить больно дорого.

Управляющий с книжечкой скорбно кивнул. Видимо, считал эту цифру уже не в первый раз.

— А если не дровами? — спросил я.

— А чем же? — Бобринский развёл руками. — Соломой? Солому у меня скотина ест.

— Углём.

Граф растерянно моргнул.

— Углём? Позвольте, Аркадий Петрович, это как же? Каменным? Как в Англии?

— Почти, — сказал я. — Только уголь наш. Тульский. Бурый.

Бобринский посмотрел на меня долгим взглядом, затем резко обернулся к управляющему:

— Филипп Карлович, — сказал граф. — Плуг на сегодня отменяется. Возвращаемся в имение. У нас предстоит с Аркадием Петровичем увлекательнейший разговор.