Глава 18 · Свои люди — сочтемся. Почти…

Дом Бутримова стоял на соседней с площадью улице. Искать его долго не пришлось. Каменных жилых домов в Епифани, похоже, имелся ровно один. Вот он и был бутримовским.

Выглядело жилище купца первой гильдии весьма солидно. Два этажа, железная крыша, выкрашенная зелёной краской. Ни колонн, ни львов у крыльца, ни лепнины. Все восемь окон выходили на улицу. Ворота, дубовые, на кованых петлях, оказались открытыми. Двор за ними был такой, что в нём при желании развернулась бы не только наша колымага, но и тройка Евсея Мартыновича вместе с ещё двумя такими же. Вдоль забора стояли три амбара. На каждом висел замок размером с хорошую репу.

В общем, дом походил на хозяина. Добротный, дорогой и без единой лишней финтифлюшки.

Во дворе нас встретил парень в синей поддёвке. Глянул на тарантас, на меня, на Наума. Ничего не спросил, поклонился и рысью убежал в дом, чтобы предупредить хозяина о прибытии гостей. Так понимаю, графа Вельяминова здесь знали в лицо даже слуги.

Не прошло и минуты, как на крыльцо вышел сам Гордей Силыч. В домашнем сюртуке, застёгнутом на все пуговицы, без своей шляпы фокусника. Салфетки за воротом у него, в отличие от Пряникова, не наблюдалось. Хотя по времени выходило, что я опять явился точнёхонько к обеду.

— Ваше сиятельство. — Бутримов сделал движение, которое при большом желании можно принять за поклон. — Вот уж кого не ждал. Однако рад.

Сказано это было так спокойно, будто графья и прочий дворянский бомонд заезжают к нему каждое воскресенье.

— Простите, Гордей Силыч, что без предупреждения, — сказал я. — Был в лабазе, вас не застал. А дело есть. По лесу хочу поговорить.

— По лесу — это хорошо, — кивнул купец. — Только о делах на пустой желудок говорить негоже. Вы, поди, голодны. Милости просим к столу. У нас как раз подали.

Отказываться я не стал. Во-первых, невежливо. Купец первой гильдии зовёт графа за стол, а граф нос воротит — выглядит как пренебрежение. Во-вторых, с самого утра из еды мне перепала только чашка пряниковского чаю. Поесть точно не помешает.

Наум слез с облучка и двинул следом. Тимофей остался во дворе с лошадьми. Его, как выяснилось чуть позже, тоже накормили. Вынесли миску постных щей и полкаравая.

Внутри дом выглядел совсем по-другому. Снаружи, так понимаю, правил Гордей Силыч. Внутри — Аграфена Кондратьевна.

Ковры лежали везде, где только можно было их положить. Такое чувство, что я попал не в купеческий дом, а в караван-сарай. В простенках висели зеркала в золочёных рамах, тут и там виднелись подсвечники. Тоже, кстати, золочёные. Неискоренима любовь торгашей и барыг к цыганщине в виде всего блестящего. Чтобы точно знали, что дорого.

На подоконниках цвела герань. На каждом окне висели… пожалуй, шторы. Хотя в большей мере это было похоже на какую-то сложную конструкцию из ткани, а вовсе не на способ спрятаться от солнечного света.

В столовой у окна, в медной клетке, сидела канарейка. Увидев меня, птица замолчала. Видимо, решила сначала разобраться, что за гость пожаловал.

За столом собралось всё семейство. Аграфена Кондратьевна — снова в лиловом. Удивительная привязанность к цвету, который ей совсем не идёт. Рядом Клавдия Силишна с поджатыми губами. Напротив — Варвара Гордеевна. За её стулом стояла Дунька с кувшином.

Увидев меня, Аграфена Кондратьевна ахнула и всплеснула руками. Подскочила она так резво, что стул под ней жалобно скрипнул.

— Батюшки! Ваше сиятельство! Сами! — Купчиха метнулась ко мне, на ходу кланяясь, потом развернулась к дочери. — Варенька! Граф к нам пожаловали!

Будто Варенька внезапно ослепла и отупела. Не смогла с первого взгляда признать своего женишка.

Варвара Гордеевна поднялась, поклонилась. Молча.

Дальше Аграфена Кондратьевна взялась распоряжаться. Гордея Силыча оставила во главе стола, меня усадила от него по правую руку. Варвару Гордеевну — точнёхонько напротив. Для этого дочь и Клавдию Силишну пришлось поменять местами. Тётушка пересела молча, только губы поджала ещё сильнее.

Похоже, во всём уезде гостей рассаживают по одной схеме. Агафьиной.

— А человека вашего, ваше сиятельство, на кухню проводят, — заворковала купчиха, кивая на Наума. — Там и покормят, и посидит по-людски.

— Не положено, — коротко ответил денщик. — Я при барине должен оставаться.

Аграфена Кондратьевна растерянно глянула на мужа. Гордей Силыч еле заметно кивнул. Мол, пускай стоит. Так даже экономнее, не придётся кормить. Наум замер у двери, вытянулся, принялся изучать стену напротив.

Стол у Бутримовых, надо признать, ломился от яств. Нынче, как я уже знал от Агафьи, шёл Петров пост, мяса не подавали. Зато всё остальное присутствовало в таких количествах, что впору было усомниться, точно ли пост. Уха из стерляди в супнице размером с ведро. Кулебяка в четыре угла, высотой в три пальца. Осетрина, грибы солёные, грибы жареные, расстегаи. И это только то, что уже стояло на столе. Пока мы устраивали чехарду со сменой посадочных мест, Дунька ещё что-то подволакивала с кухни.

Если у Бутримовых так выглядит пост, страшно представить, как выглядит праздник.

Первые минут десять говорила одна Аграфена Кондратьевна. Видимо, считала своим долгом развлекать высокого гостя. Развлекала она исключительно дочерью.

— Варенька у нас и шьёт, и вышивает, — сообщила купчиха, подкладывая мне кулебяки. — Вон рушник на образах — её работа. И счёт знает! В уме считает, ваше сиятельство, быстрее приказчика!

— Охотно верю, — абсолютно серьёзным тоном ответил я.

Уголки губ у Варвары Гордеевны дрогнули. Совсем чуть-чуть. Про торговку с безменом, видимо, тоже вспомнила.

Сама она за всё это время не произнесла ни слова. Сидела прямо, ела аккуратно и молчала. Изображать дуру, как на смотринах, Варвара Гордеевна больше не пыталась. Оно и понятно. Первый раз родители ей такое представление простили. Второй раз промолчали. На третий, глядишь, догадаются, что дочка не хворая, а просто очень не хочет замуж. Да и смысла уже никакого. Передо мной ломать комедию бесполезно. Я правду знаю, она знает, что я знаю. Вот и молчит.

Аграфена Кондратьевна молчание дочери истолковала по-своему.

— Тихая она нынче, ваше сиятельство, — доверительно понизила голос купчиха. — Как захворала в день нашей первой встречи, так и осталась. Доктор сказал — пройдёт. А я так думаю: может, оно и к лучшему. Девице тихой быть пристало.

Тем временем Дунька в очередной раз проходила мимо двери с пустым блюдом. Остановилась возле Наума. Покосилась на него, потом на меня, потом снова на денщика. Видно было, что девку распирает от любопытства и она его сейчас сформулирует в вопрос.

— А ваш-то где? — поинтересовалась Дунька громким шёпотом. — Который мух ловит?

— В холодной, — не поворачивая головы, ответил Наум.

Дунька ойкнула. Блюдо в её руках опасно накренилось.

— За что⁈

— Железо охаял, — сообщил денщик с таким видом, будто эта лишённая какого-либо смысла фраза объясняла вообще всё.

Дунька постояла, хлопая глазами, потом развернулась и быстро вышла. Варвара Гордеевна проводила служанку задумчивым взглядом.

Похоже, Сенькино заточение кое-кого всё-таки взволновало.

Когда с ухой было покончено, Гордей Силыч отодвинул тарелку, промокнул губы салфеткой и посмотрел на меня.

— Так что за дело по лесу, ваше сиятельство?

— Брёвна нужны, — сказал я. — Строевые. Сосна или ель. Сотни четыре. Может, пять. Покуда только прицениться. Деньги будут через несколько дней.

Бутримов задумался. Пальцы его легонько постукивали по скатерти.

— Сосна… Четыре сотни… — повторил он неторопливо. — На крепь, стало быть?

Тут я, честно говоря, слегка подвис. Про крепь было сказано так буднично, будто речь шла о дровах для бани. Но о моих планах в отношении штолен я никому не рассказывал. Кроме куриловских крестьян и Кремнёва. Может, конечно, Бутримов говорит о какой-то другой крепи. Чёрт его знает. Однако купец снова стал казаться мне крайне мутным господином.

— На постройки, — ответил я с самым невозмутимым видом. — Амбары подновить. Избу поставить. Сарай.

— Амбары — дело хорошее, — легко согласился Гордей Силыч, будто не он только что ляпнул подозрительное слово «крепь». — Сосна у меня есть. В вашем бывшем лесу и стоит. Возить недалеко. По рублю за бревно отдам. Это по-соседски. Другому бы и за полтора не уступил.

Помолчал и добавил тем же спокойным голосом:

— А деньги… Зачем вам ждать несколько дней, Аркадий Петрович? Берите сейчас. Отдадите, когда сможете. Свои ведь люди. — Купец мельком глянул на дочь и добавил: — Почти.

Аграфена Кондратьевна радостно закивала. Варвара Гордеевна тихонько вздохнула и крепче сжала в руке ложку. Боюсь, была бы её воля, она бы этой ложкой настучала бы мне по темечку. До смерти. Так понимаю, за минувшие дни купеческая дочь совершенно не изменилась в своих желаниях. Замуж она по-прежнему не хочет.

А я вот что отметил про себя. Меньше часа назад лавочник в железном ряду побоялся записать на графа Вельяминова десять пудов железа. Решил, видишь ли, что Наум надёжнее. А первый богач уезда сам, без всяких просьб, предлагает в долг четыре сотни.

Либо Гордей Силыч святой человек, в чём у меня имеются огромные сомнения. Святые люди ходят по миру в монашеских одеяниях и несут слово Божье, а не трескают осетрину со стерлядью. Либо Бутримов точно знает, что деньги к нему вернутся. С процентами. Батюшка, помнится, тоже брал «по-свойски». Сначала у одних, потом у других. А в итоге все его бумаги оказались в одних руках.

— Благодарю, Гордей Силыч, — ответил я. — Только в долг не возьму. Батюшка, царствие ему небесное, назанимал на десять жизней вперёд. Хватит Вельяминовым. Будут деньги — куплю. А цену запомню, цена хорошая.

Бутримов посмотрел на меня чуть дольше, чем полагалось. Потом кивнул.

— Воля ваша.

Без малейшей обиды. Скорее с интересом. Так смотрят на лошадь, которая вдруг повела себя совсем не так, как обещал барышник.

Варвара Гордеевна подняла взгляд. Глянула на меня, потом на отца. И снова уставилась в тарелку.

Вернулась Дунька. Принесла кисель. По дороге второй раз покосилась на Наума, но спрашивать больше ничего не стала.

— Сказывают, ваше сиятельство, — Гордей Силыч взял ложку, помешал кисель, — вы вчера на Горелой пустоши чертей гоняли.

Аграфена Кондратьевна охнула и перекрестилась. Клавдия Силишна тоже перекрестилась, но молча. При этом вид у сестры Бутримова был такой, будто она совсем не удивлена. Граф Вельяминов и черти в её понимании приблизительно как родственники.

— У меня в лабазе мужики с утра только про то и толкуют, — продолжал купец. — Гарёвские на торг приезжали, рассказывали. Слуга ваш весь овраг святой водой окропил. Дым, говорят, жёлтый валил. И шурин Никанора Ильича с вами лазил.

Он тихо хохотнул, будто приглашал вместе посмеяться над глупыми мужиками. Я вежливо улыбнулся в ответ.

— Было дело. Черти, правда, так и не показались. Застеснялись, видать.

— Ну, черти — это бабьи сказки, — согласился Бутримов. И вдруг спросил, всё так же легко, между двумя ложками киселя: — А пласт-то толстый?

Я спокойненько потянулся к кулебяке, на купца даже не глянул.

— Какой пласт, Гордей Силыч? — уточнил вполне невинным тоном.

— Ну как же. — Купец пожал плечами. — Мужики сказывают, шурин мухинский в овраге мерил чего-то. Я и подумал, может, глину какую нашёл. Под кирпич. Глина нынче в цене.

— Глина как глина. Рыжая, — ответил я. — А шурин мухинский, Гордей Силыч, мерит всё, что под руку попадётся. У него такая привычка имеется, знаете ли. Мёдом не корми, дай только что-нибудь померять. Я ему пустошь показал, потому что он очень просил. Слыхал о том, что на ней ничего не растёт, хотел глянуть.

Аграфена Кондратьевна засмеялась. Гордей Силыч тоже улыбнулся. Разговор вроде бы закрылся сам собой.

Только у меня в голове он закрываться не желал. Про чертей мужики, конечно, рассказывать будут. Про дым — тоже. А вот про найденные в овраге залежи угля — нет. Я им накрепко наказал не трепаться вообще никому. Слово барское в данном случае будет покрепче желания посплетничать. К тому же черти для крестьян тема интересная, а вот какой-то непонятный уголь — чёрта с два.

Кисель допили. Я поднялся, поблагодарил хозяев. Аграфена Кондратьевна принялась уговаривать остаться на чай, пришлось сослаться на дела. Дела, кстати, имелись самые настоящие.

Гордей Силыч вышел проводить меня на крыльцо. Сам. Наум топал следом, в двух шагах.

На крыльце купец остановился.

— Да, ваше сиятельство… — сказал он, глядя куда-то во двор. — Никанор Ильич ко мне на днях заезжал. Сказывал, вы Куриловку продавать надумали.

— Думаю, — ответил я. — Долги, сами знаете.

— Знаю, — кивнул Бутримов. — Мне-то, купцу, деревню с душами покупать не положено. Но есть у меня в Туле знакомый. Дворянин. Человек верный, с капиталом. Ежли надумаете, скажите. Сведу.

Человек верный, с капиталом.

Эти слова я уже слышал. Дважды. Первый раз от Наума, когда он пересказывал, как Пров Матвеич представил батюшке тульского господина. Второй — от самого Прова Матвеича, когда тот уговаривал меня продать Куриловку.

Теперь, значит, третий.

— Благодарю, Гордей Силыч, — ровным голосом ответил я купцу. — Как в возраст войду, тогда и подумаю.

— А это случится в четверг, — с улыбкой поддакнул купец. — Ну что ж. Подождём четверга.

Поклонился, развернулся и ушёл в дом.

В тарантас я забрался молча. Наум устроился на облучке рядом с Тимофеем. Ворота за нами закрыл всё тот же парень в синей поддёвке.

Ну что ж, теперь можно наведаться к бородачу.

На мгновение мелькнула мысль, не забрать ли всё же Сеньку из заточения. Потом решил: нет. Пусть посидит хотя бы с денёк. Ничего с ним не случится.

— К выгону, — велел я Тимофею. — Третий двор. Где кобыла кусачая.

Тимофей молча тронул лошадей. Наум покосился на меня с облучка, но спрашивать ничего не стал.

Минут пять ехали в тишине. Я раскладывал по полочкам всё, что услышал за обедом.

Каждое слово само по себе ничего не значило. Только складывались эти слова уж больно ровно. Как цифры в отчёте, который подгоняли под нужный итог.

И ещё одно. Купить Куриловку Бутримов не может, закон не велит. Зато дать денег дворянину, который её купит, закон купцу не запрещает. Тем более что молодой граф активно соскакивает с запланированной женитьбы. Если бы женитьба состоялась, то Гордею Силычу точно не пришлось бы напрягаться, а теперь…

Пока это только догадка. Хотя…

Тульский господин, которого Сычёв привёл к батюшке. Тульский поверенный Тетерин, который скупил закладные. Теперь тульский знакомый Гордея Силыча. Многовато в этой истории людей из Тулы. Прямо не город, а Вавилон какой-то.

Ладно. В Тулу я так и так собирался. Вот и погляжу, сколько там верных людей с капиталом.

Чалая стояла на прежнем месте, у плетня. Жевала что-то с таким видом, будто с пятницы так и не прекращала.

Хозяин вышел, как только мы остановились возле кобылы. Увидел меня и Наума, нахмурился. Уставился нам за спины, в сторону дороги. Так понимаю, ждал появления исправника. Через минуту понял, что никаких исправников следом не едет, и заметно обрадовался.

— Ваше сиятельство, — поклонился бородач.

— Хлеб из Столпова по ночам ты возил? — спросил я без предисловий. — С Провом Матвеичем?

Бородач поднял глаза к небу и принялся внимательно его изучать. Небо снова было чистое.

— Не могу знать, ваше сиятельство. Запамятовал… — ответил этот гад через несколько секунд.

— Почём запамятовал? — усмехнулся я.

— Пров Матвеич по гривеннику сверху давали. За кажную ночь.

— А вспомнить почём будет?

— Двугривенный, ваше сиятельство. Как водится, — оживился мужик.

Я машинально хлопнул себя по карману. Пусто. Деньги остались дома, в батюшкиной шкатулке.

— В долг запишешь? — спросил уверенно, будто каждый день вот так в кредит покупаю информацию.

Бородач замялся. Покосился в сторону города, где над крышами торчала колокольня, потом снова на меня.

— Не извольте гневаться… Только на ваше сиятельство записывать боязно. Вас, сказывают, того… в кандалы закуют со дня на день да в острог отправят. Ну или помрёте. Такое тоже говорят.

Я не смог удержаться от ухмылки. Больно смешно выглядит вся эта ситуация. Второй раз за день меня объявили неплатёжеспособным. Похоже, кредитная история графа Вельяминова складывалась в Епифани не самым удачным образом.

Наум тяжело вздохнул на облучке, повернулся к бородачу.

— На меня пиши, — буркнул он.

— Наум Егорыч! — Бородач расцвёл. — Так бы сразу и сказали. Наум Егорыча всякий знает.

Тут же память этого прощелыги резко заработала как надо. Он выдал всё, что знал. Быстро, подробно, с чистой совестью человека, которому за это заплатят.

Возил по зиме и осенью, ночами, раз в неделю, а то и чаще. Подвод было две, а когда и три. Грузились у крайних изб в Столпове, Пров Матвеич садился на переднюю. Ехали к тульскому тракту, к развилке. Там, в лощине, уже ждали чужие подводы. Мешки перекидывали с телеги на телегу, а хлеб принимал человек. Гладкий, бритый, с бакенами. Он и расплачивался.

— С перстнем? — спросил я.

— С перстнем, — кивнул бородач. — На мизинце. Он же и с котлами был, ваше сиятельство. Я его в понедельник сразу признал. Потому и не торговался.

— Так а чего не сказал?

— Вы про хлеб не спрашивали, — невозмутимо заявил бородач. — Токма про котлы.

Потрясающая логика.

Значит, и батюшкин хлеб, и батюшкины котлы уплыли в одни и те же руки. С перстнем на мизинце.