Глава 17 · Месть — это блюдо, которое подают холодным

Евсей Мартынович был дома. Что, в принципе, неудивительно, учитывая воскресный день. Он сидел в саду, который располагался прямо справа от дома. Тут же имелся небольшой стол, на столе стоял самовар. Самовар пыхтел так активно, что становилось понятно: Пряников намерен всерьёз испить чаю. Сам исправник тоже пыхтел. Но по другому поводу. Он энергично уминал пироги, лежащие на большом блюде живописной горкой.

Увидев меня, Евсей Мартынович на мгновение остановился, замер, потом резко принялся запихивать остаток пирога в рот. Запихнул, залил его чаем. Чай был выпит буквально залпом.

— Не дам, ваше сиятельство, — сообщил он вместо приветствия, когда я подошёл ближе. Пирог почти дожевался, но всё равно не до конца, оттого говорил Пряников слегка невнятно, плохо выговаривая согласные. — Четвёртую трапезу не дам испортить.

— Ни в коем разе не имею таких намерений. — Я снял шляпу, занял свободный стул, который стоял как раз напротив исправника. — Прибыл исключительно по делу.

— Вы всегда по делу, — заявил Евсей Мартынович, с сомнением глядя на следующий пирог. — А трапеза, заметьте, всякий раз кончается. — Затем оглянулся в сторону дома и громко крикнул: — Лукерья! Чашку его сиятельству!

Лукерья вынесла чашку, поставила передо мной и удалилась, оглядываясь с подозрением. Видимо, в понимании пряниковских слуг появление графа Вельяминова тоже ничего хорошего не сулило.

— Сказывают, — Евсей Мартынович налил себе новую порцию чая, — вы вчера у себя в имении баталию затеяли. Возок расстреляли. Слуга ваш денщика живьём брал. А весь приход со всенощной к вам на подмогу бежал.

Вот так. Не прошло и суток, а дверца от возка уже превратилась в целый возок. Ещё день-другой, и выяснится, что граф Вельяминов палил по Столпову из пушки.

— Стрелять учился, — ответил я. — Вы ж сами пистолеты советовали.

— Советовал. Против душегубцев. — Пряников вздохнул. — Я уж, грешным делом, решил: третьего покойника можно ждать. А это, знаете, совсем из ряда вон. Три покойника за неделю, такого в нашем уезде и не припомню. Нет, двое бывало. Это да. Когда купец Ляпин во хмелю проигрался, а потом домой пришёл и жена его по голове поленом огрела. Неудачно, надо признать. Ляпин помер сразу, а когда падал, прямо на супружницу и свалился. Придушил её. Но три…

Исправник покачал головой с осуждением и поцокал языком. Потом всё-таки решился, откусил кусок пирога.

— Евсей Мартынович, — перешёл я к делу, — мне в Богородицк надобно. К молодому графу Бобринскому.

Исправник только потянулся за чашкой, чтобы запить ароматное тесто, но, услышав моё заявление, снова замер. Помолчал пару секунд, затем уточнил:

— К Бобринскому?

— К нему самому. Он сахарный завод ставит. Я тоже ставлю. Есть о чём потолковать.

Пряников посмотрел на меня с сочувствием.

— Бобринские, ваше сиятельство, почитай, самой государыне Екатерине внуки, — назидательно произнёс он. — У них в Богородицке дворец с парком. А у вас… — Евсей Мартынович глянул в сторону ворот, возле которых стоял тарантас.

— Мне не дворцами с ним меряться. Мне с ним договариваться надо, — терпеливо пояснил я.

Исправник хмыкнул. Вытер платком шею.

— Уезд не мой, — сказал он наконец. — Но днём, да с провожатыми… Вёрст сорок туда. Летом засветло обернётесь. — Пряников ещё раз покосился на ворота. — Хотя на ваших лошадях, пожалуй, и не обернётесь. Ладно. Богородицк, так и быть.

— И в Тулу, — тут же добавил я.

Евсей Мартынович аккуратно отодвинул чашку в сторону.

— Вот тут, ваше сиятельство, позвольте. В Тулу в один день точно не обернуться. Ночевать придётся. А уговор у нас с вами какой был? Засветло чтоб дома.

— В Туле живёт человек, который скупил все батюшкины закладные. И векселя. Тетерин Порфирий Лукич. А потратил он на это дело порядка сорока пяти тысяч. Очень хочется выяснить, с каких доходов и зачем ему закладные.

— Тетерин… — повторил исправник уже совсем другим голосом. — Знаю такого. Не лично, бог миловал. По бумагам. Доверенности берёт у кого ни попадя и ходит по чужим делам. Ко мне от него жалобы что ни месяц идут. Не от себя пишет, от доверителей. То помещик на соседа, то сосед на помещикову свинью. — Пряников помолчал. — Сорок пять тысяч, ваше сиятельство… У Порфирия Лукича сорока пяти копеек по праздникам не бывает. Я бы тоже не отказался выяснить, откуда у Тетерина деньги.

Евсей Мартынович снова взял пирог, повертел его в пальцах и положил обратно.

— Только в Туле вас, Аркадий Петрович, облапошат и глазом не моргнут. Подсунут бумагу, вы её и подпишете. Ежли, конечно, рука опять не прищемится. О Порфирии Лукиче такая слава ходит, знаете… Говорят, он бывает крайне убедительным. Не успеете оглянуться, а уже именьица не осталось.

— Не облапошат, — успокоил я исправника. — До четверга мне двадцать один не исполнится. Значит, любая моя подпись до четверга не стоит ломаного гроша.

Евсей Мартынович посмотрел на меня долгим взглядом.

— Облапошить, может, и не выйдет, — согласился он. — А зарезать, ваше сиятельство, и без подписи можно. Знаете, не могу сказать, что прежде питал к вам симпатию, однако теперь вы мне стали весьма приятны.

— Так я с Наумом поеду.

Исправник снова долил себе чаю. Пить не стал. Сидел, смотрел в чашку и молчал. Я ждал.

— В Туле, ваше сиятельство, у меня власти совсем нет, — сказал наконец Пряников, вроде бы не в тему. — Там губернское правление. Полицмейстер свой. Мне к господину Тетерину без губернского начальства и на порог не ступить. А вы — должник. — Он поднял на меня глаза. — Должника к заимодавцу всякий пустит. Ещё и чаем напоит. Пожалуй, думаю, ради общего блага к Тетерину съездить и правда можно. Поезжайте. Только Наума при себе держите. Ночуйте на постоялом, а не у кого попало. И, сделайте милость, постарайтесь обойтись без покойников. Чтобы не только вас не прирезали, но и кого-нибудь рядом с вами. Неприятно, знаете, будет. И что узнаете — всё расскажете мне. Как есть.

На том и сговорились.

Я поднялся, взял шляпу. Пряников тоже начал подниматься, но на середине передумал и сел обратно.

— Да, ваше сиятельство… — окликнул он, когда я уже отошёл на пару метров. — Был я у Гордея Силыча, как обещался. Помните, больно вас волновало, что Гордей Силыч куда ни плюнь — всюду есть. Так вот… Принял он меня ласково. Чаем поил. Скорбит по батюшке вашему. Лес купил, потому как продавали. Луга — тоже. Купец, говорит, на то и купец. Ничего относительно несчастий, свалившихся на Вельяминовых, не ведает. — Пряников помолчал. — А под конец спросил, когда вы в возраст входите. Вот и думаю, ваше сиятельство… На кой ему?

Я заверил Пряникова, что не имею ни малейшего понятия, почему Бутримова столь сильно интересует мой день рождения. Может, сюрприз какой готовит или подарок. Песню, танец, стих. Чёрт его знает. Затем вышел со двора и сел в тарантас.

Любопытно. Второй раз за день мне рассказывают одну и ту же ситуацию. Совпадение? Не думаю. По событийности получается так: Бутримов сначала интересовался у Пряникова, а потом ещё уточнил у Мухина. Очень странно…

Лабаз Бутримова располагался прямо за торговыми рядами. Это я ещё с прошлого раза запомнил. Соответственно, путь к нему лежал прямиком через базарную площадь.

Торг к этому времени поредел ещё больше. А вот в железном ряду, наоборот, народу было много. Даже, я бы сказал, неприлично много для конца торгового дня. Там собралась самая настоящая толпа. Человек двадцать, не меньше. Стояли плотным кружком, вытягивали шеи и что-то живо обсуждали.

Сначала я не придал этому значения. Мало ли, может, торговец лишнего с покупателя запросил или двое мужиков подрались из-за последнего гвоздя. Обычная базарная история. Однако потом из самой середины кружка донёсся голос. Звонкий, обиженный и очень хорошо мне знакомый.

— … Дык с пережогом же! Шурин сказывал!

Ну конечно. Кто бы сомневался.

— Тимофей, стой, — велел я кучеру.

Тимофей натянул вожжи. Судя по тому, как он нахмурился, голос кучер тоже узнал. И ничего хорошего от этого не ждал. Впрочем, как и я.

Выбрался из тарантаса, двинул к толпе. Протискиваться не пришлось. Один из зевак оглянулся, увидел графа Вельяминова, ткнул локтем соседа. Тот обернулся, тоже узнал меня, ткнул следующего. Через несколько секунд народ расступился, и передо мной образовался самый настоящий коридор.

В конце этого коридора разворачивалась весьма занимательная картина.

Посреди железного ряда стоял будочник. Тот самый, что в прошлый раз спал возле полосатой будки у присутствия. Или другой, но очень похожий. Старый, усатый, в шинели, совершенно не подходящей для жаркого июньского дня. В одной руке он держал алебарду, другой крепко ухватил за шиворот Сеньку.

Что примечательно, на этот раз будочник не спал.

Сам Сенька, несмотря на унизительное положение, выглядел гордо. Стоял, задрав подбородок, и смотрел на окружающих с видом мученика, пострадавшего за правое дело. На плече у него лежала связка лопат. Восемь штук, как и было указано в списке Кремнёва. Бросить барское добро Арсений не мог даже под стражей. Совесть не позволяла.

Напротив, возле прилавка, заваленного полосовым железом, стоял лавочник. Мужик лет сорока, крепкий, широкоплечий, с бородой, торчащей во все стороны. Лицо у него было красное, как свёкла, кулаки сжаты, а взгляд такой, что, не держи Сеньку будочник, лавочник, пожалуй, сам бы его прибил.

А чуть в стороне, у соседней лавки, замер Наум. Стоял навытяжку, листок Кремнёва торчал у него из-за обшлага. У ног денщика лежали четыре кайла, два лома и кувалда. Видимо, их купить успели. Лицо у Наума было совершенно спокойное. Я бы даже сказал — умиротворённое. Так выглядит человек, который только что закончил большое и важное дело и теперь может с чистой совестью отдохнуть.

— Что здесь происходит? — громко поинтересовался я.

Ответили мне сразу все. Причём каждый своё.

— Графского человека в холодную ведут! — радостно сообщила баба с корзиной яиц.

— За что ведут-то? — спросил мужик рядом с ней. Видимо, подошёл недавно и самое интересное пропустил.

— Дык железо охаял, — со знанием дела пояснил его сосед. — Купцу прямо в лицо сказал, мол, дурное у него железо.

— С пережогом, говорит! — уточнил кто-то из задних рядов.

— А граф где? — поинтересовалась баба с яйцами.

— Дык вон он, граф, — кивнул на меня мужик.

Баба посмотрела в мою сторону и с глубокомысленным видом высказалась:

— Ишь ты… Ежли слугу в холодную, глядишь и до барина скоро дело дойдет…

Епифань, похоже, всё ещё не теряла надежды увидеть графа Вельяминова в кандалах. С прошлой среды это стало у местных чем-то вроде народной забавы.

Лавочник тем временем наконец разглядел, кто стоит перед ним. Краснота начала сползать с его физиономии, кулаки разжались. Он торопливо сдёрнул с головы картуз и поклонился.

— Ваше сиятельство… — заговорил торговец, но тут же сбился и ткнул пальцем в Сеньку. — Ваш человек моё железо пережогом обозвал! При всём торге! Я тридцать лет железом торгую! Никто худого слова не сказал! А энтот…

— Дык с пережогом же! — Сенька попытался развернуться к лавочнику, но будочник держал крепко, поэтому слуга только смешно дёрнулся на месте. — Господин Кремнёв сказывал! Он на Урале двадцать лет! Он железо насквозь видит!

— Твой господин моё железо в глаза не видал! — снова побагровел торговец.

— А ему и видать не надобно! Он по подкове сказал! Глянул на подкову и сразу — пережог!

Ага. Вот оно что. Слово «пережог» Сенька подцепил вчера у Кремнёва. Что такое пережог, слуга, думаю, представлял весьма смутно. Зато главное уловил точно: если про железо говорят такое слово, значит, железо плохое. А раз плохое, его можно сторговать подешевле.

Тут подал голос Наум. Ровно, по-уставному, не повышая тона:

— Барин велели торговаться за каждую копейку. Вот и торгуемся.

Денщик высказался так, что вроде торгуются они с Сенькой, однако Сеньку держал будочник, а старый вояка стоял сам и вроде выглядел даже довольным.

Лавочник при этих словах аж подпрыгнул на месте.

— Вот! — Он снова побагровел. — И так всё время, ваше сиятельство! Только сговоримся — а энтот опять: барин велели! — Палец лавочника ткнул в Наума, потом в Сеньку. — А другой опять: с пережогом! Я уж и цену скинул, и в долг записать согласился, а им всё мало!

Я повернулся к Науму, с подозрением посмотрел на его довольное лицо.

— Будочника энтот кликнул, — со знанием дела сообщила баба с яйцами. — Сам говорит: торгуйся, а тут же за будочником побежал.

— Так и есть, ваше сиятельство, — невозмутимо доложил старый вояка. — Беспорядок был. Для порядку позвал.

Затем уставился куда-то поверх голов. Очень знакомая история. Так же совсем недавно денщик изучал потолок в бане, когда нашли вино.

Вот, значит, что за торжество мелькнуло у него в глазах, когда я велел взять Сеньку с собой. Наум всё рассчитал ещё возле тарантаса. Сенька в торге рьяный, это всем известно. Барин велел торговаться за каждую копейку. Значит, Арсений в лепёшку разобьётся, лишь бы выполнить приказ. А денщику остаётся только в нужный момент напомнить про барское распоряжение. Ну а когда дело дойдёт до крика — кликнуть будочника. Исключительно для порядку.

Месть, надо признать, вышла безупречная. По уставу. Придраться не к чему. Наум ведь ничего недозволенного не сделал. Барский приказ исполнял да за порядком следил. Не человек, а образец служебного рвения.

— Ваше сиятельство, — подал голос будочник. Говорил он медленно, с расстановкой, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Надобно слугу вашего в холодную вести. А вам, ежли вы против, можно к городничему. Тот разберётся.

При слове «холодная» Сенька сник. Вся его гордость мученика мгновенно куда-то испарилась. Он посмотрел на меня жалобно, как побитая собака. Мол, барин, спасайте.

Я задумался. Город — вотчина городничего. Про то мне ещё Пряников рассказывал, когда мы котлы искали. Будочники подчиняются городничему, а не исправнику. И уж тем более не заезжему графу, пусть он хоть трижды сиятельство. Значит, чтобы забрать Сеньку, на самом деле придётся идти в городническое правление. Будочник прав. А там бумаги, разбирательства, объяснения. И то не факт. Сегодня воскресенье. Городничий, надо думать, сидит дома за самоваром. Как и Пряников. То есть придётся ехать к нему и портить человеку трапезу. Моральных сил ещё на один такой подвиг у меня сегодня точно не осталось.

К тому же Сеньке, если честно, посидеть пару часов в холодной будет даже полезно. Глядишь, научится понимать, где лучше вовремя замолчать.

— Ведите, — кивнул я будочнику. — Вечером заберу.

— Барин! — взвыл Сенька. Голос его дал петуха и сорвался на визг. — Аркадий Петрович! Дык я ж за вас! За копейку!

— За копейку и посидишь, — ответил я.

Будочник развернул Арсения и повёл его в сторону присутствия. Сенька шёл, то и дело оглядываясь на меня, на Наума, на толпу. Связку лопат с плеча он так и не снял. Барское добро, как ни крути.

— Стой! — окликнул его Наум.

Будочник вместе со слугой замерли на месте. Сенька вскинулся, в его глазах появилась надежда.

Денщик в несколько шагов догнал эту парочку, снял с Сенькиного плеча лопаты и вернулся на своё место.

Толпа, сообразив, что представление окончено, начала потихоньку расходиться. Причём расходилась с явным разочарованием. Графа так и не заковали, а на слугу в холодной глядеть неинтересно.

— Записывай всё, что взяли, — повернулся я к лавочнику. — И железо тоже.

Тот помялся, покрутил в руках картуз, глянул на Наума, потом на меня. Видно было, что торговцу очень хочется что-то сказать, но он никак не решается.

— Не извольте гневаться, ваше сиятельство… — начал он наконец. — Только на ваше сиятельство записать мне боязно. Вас, сказывают… того… — Лавочник очень выразительно покосился в сторону присутственных мест. — А на Наума Егорыча запишу. Наум Егорыч человек верный. Его тут всякий знает.

Я на мгновение даже опешил от такой наглости. Хотел было возмутиться, но потом подумал… и не стал.

С точки зрения кредитора, решение лавочника абсолютно здравое. Должника, которого со дня на день могут отправить на рудники, кредитовать неразумно. Кто потом с него деньги стрясёт? Не из Сибири же. Я бы на месте торговца и сам такому не дал. В прошлой жизни это называлось оценкой рисков. Похоже, епифанский лавочник разбирался в ней ничуть не хуже иного банкира.

— Пиши на Наума, — согласился я. — Почём пуд?

— Три рубля, ваше сиятельство.

— А с моим человеком почём сговорились? До пережога.

Лавочник засопел. Покосился на денщика.

— Два семьдесят, — нехотя признал торговец.

— Вот за два семьдесят и запиши.

Сенька, надо признать, своё дело знал. Тридцать копеек с пуда выбил. А потом сам же всё и испортил одним-единственным словом. Видимо, от начального успеха у Арсения окончательно снесло крышу, и он решил торговаться дальше, до победного конца. Конец, правда, вышел совсем не победный.

Покупки погрузили в тарантас. Вернее, Наум погрузил. Сам. Таскал лопаты, кайла и ломы с таким видом, будто отбывал наказание за грехи. В какой-то степени, наверное, так оно и было. Нечего Сеньку подставлять.

За железом договорились подъехать позже. Десять пудов в тарантас при всём желании не влезут. Лошади, думаю, тоже были бы против.

Наум забрался на облучок рядом с Тимофеем. Двое провожатых у меня снова имелись. Уговор с Пряниковым, таким образом, соблюдался в полном объёме.

Лабаз Бутримова стоял шагах в двухстах от железного ряда. Каменный, с массивной дубовой дверью. Вывеска над входом по-прежнему обходилась одним словом: «Бутримовъ». Остальное в уезде и так знал всякий.

Внутри было прохладно и сумрачно. Вдоль стен тянулись полки с бочонками, штофами и какими-то ящиками. За прилавком обнаружился приказчик.

Первым делом я глянул на его щёки. Бакенбард не имелось. Вместо них — окладистая борода с проседью. Потом перевёл взгляд на руки. Перстня тоже не наблюдалось. Не тот.

Поймал себя на этой мысли и усмехнулся. После истории с котлами я, похоже, начал проверять каждого приказчика в уезде.

— Чего изволите, ваше сиятельство? — Приказчик поклонился. Почтительно, но без лишнего подобострастия. Видимо, у Бутримова и слуги держались с достоинством.

— Гордей Силыч здесь?

— Никак нет-с. Гордей Силыч по воскресеньям в лабазе не бывают. Дома-с. Обедать изволят.

Обедать. Ну конечно. Как же иначе.

Похоже, портить людям трапезы у меня уже входит в привычку. Пряников, по крайней мере, успел запихнуть пирог в рот, прежде чем я до него добрался. Посмотрим, насколько расторопным окажется Гордей Силыч.

Я поблагодарил приказчика, вышел из лабаза, забрался в тарантас.

— К Бутримову, — велел Тимофею.