Глава 16 · Не имей сто рублей, а имей кредит у лавочника

Обедня, как и обещала Агафья, получилась показательной. Только показывали на ней, похоже, не столько благочестие, сколько меня.

В церковь на этот раз поехали в тарантасе. Пешком тут минут десять, но сразу после службы я намеревался двинуть к Мухину, чтобы поговорить с его шурином, а оттуда в Епифань. Пряников велел без его разрешения уезд не покидать, соответственно, требуется добиться согласия исправника.

Тимофей подогнал лошадей к самому крыльцу, мы дружно загрузились. Денщик устроился рядом с Тимофеем. Агафья села на славку по праву руку от меня. Выглядела она скорбно и страдательно. Причина для этого у няньки конечно же нашлась. Наум решил, что ящик с пистолетами надо взять с собой и устроил его под лавку. Агафья посмотрела на ящик, поджала губы, но промолчала. Правда, так выразительно, что слова, в общем-то, и не требовались.

И только Сенька изъявил желание дойти до церкви пешком. Мол, воздух нынче такой прекрасный, что грех им не подышать. На самом деле слуга просто не имел желания ехать бок о бок с денщиком.

Народу в церковь набилось не меньше, чем на похоронах. Смотрели все не на иконостас, а в основном в мою сторону. Периодически косились и на Наума. Видимо, прикидывали, кто вчера в кого стрелял и почему оба до сих пор живы.

Денщик стоял позади меня навытяжку, как в карауле. Сенька — там же, на мужской половине, только на приличном расстоянии. Он еще возле дома вспомнил о Наумовой обиде, снова решил держаться подальше от старого вояки и выбрал самое подходящее место. Дальше этого места была только паперть.

Со вчерашнего вечера Наум не сказал Арсению ни слова. Это молчание пугало Сеньку гораздо сильнее, чем если бы денщик его просто отлупил.

Зато бабы с левой стороны поглядывали на моего слугу с уважением. Похоже, из всех вчерашних версий победила та, в которой Сенька спасал барина от Наума. Арсений это уважение чувствовал и стоял, гордо расправив плечи. Прямо, насколько вообще это возможно, когда всё время пытаешься скрыться от сурового взгляда денщика.

Мухин, само собой, оказался рядом. Как он протиснулся через три ряда мужиков, осталось загадкой. Просто в какой-то момент я повернул голову, а Никанор Ильич уже замер по правую руку и истово крестился. Кланялся он строго по очереди. Сначала иконостасу. Потом мне. Иконостасу, надо признать, чуть ниже.

Отец Никодим служил как обычно, то есть долго. В какой-то момент моя голова начала клониться на грудь. Пришлось несколько раз ущипнуть себя за бедро, чтобы не уснуть прямо во время службы.

Ко кресту, как барин, я подошёл первым. Батюшка протянул крест и, пока я прикладывался, тихонько сообщил поверх моей головы:

— Ко вторнику ведомость будет, ваше сиятельство. Как уговаривались.

Отдышался, затем добавил:

— И угол…того и гляди осядет… сами видели.

Пожертвование отец Никодим, похоже, считал делом решённым. Если что и можно было обсуждать, только его размер.

Служба закончилась, мы вышли на улицу. На паперти меня поджидал Лука. Стоял в сторонке, мял шапку и смотрел с надеждой.

От мысли везти бывшего старосту к Пряникову я, кстати, отказался. Пока что. Лука первым делом расскажет исправнику про чалую кобылу. Евсей Мартынович вместе со мной был у Прохора, сразу сообразит, о какой кобыле речь, и поедет к бородачу сам. С писарем и протоколом. А мне с бородачом хотелось сначала поговорить без всяких писарей. К тому же хлеб воровали у меня. Хлеб — это имение. А имением, по нашему с Евсеем Мартыновичем уговору, занимаюсь я.

Уговор, правда, был немного о другом. Но формально всё сходится.

— Сиди дома, — велел я Луке. — Из Столпова ни ногой. Понадобишься — позову.

— Ни ногой, ваше сиятельство! — Лука часто закивал. — Хучь цепью прикуйте!

— Цепью не буду. Ефим! — окликнул я нового старосту, который стоял у ограды. — Пригляди за ним.

Ефим кивнул. Молча. Лука заметно поскучнел.

Мухин всё это время топтался рядом и ждал, пока я освобожусь. Едва бывший староста отошёл, Никанор Ильич подскочил ко мне.

— Ваше сиятельство! Какая служба-с! Какое благолепие-с! — Он прижал руку к груди. — А вы, осмелюсь спросить, далеко ли-с?

— К вам, Никанор Ильич. С Евграфом Ипатьевичем переговорить надо.

Мухин замер. Рот у него приоткрылся, глаза медленно округлились. Правая рука прижалась к сердцу.

— Ко мне-с? — переспросил он шёпотом. — Сами-с?

Секунды три помещик молчал. Видимо, проверял, не ослышался ли. Столько лет его не пускали дальше вельяминовского крыльца, а теперь граф Вельяминов собственной персоной едет к нему. Причём без приглашения. Сам напрашивается.

— Сей момент-с! — выдохнул наконец Мухин и сорвался с места. — Я вперёд-с! Предупредить-с! Чтобы встретить-с как подобает-с!

Дрожки его стояли тут же, у ограды. Никанор Ильич запрыгнул в них, хлестнул кобылу и укатил. Кобыла такой прыти от хозяина, судя по всему, не ожидала. Первые шагов двадцать она нервно оглядывалась, проверяла, не угоняет ли её какой лиходей.

Агафья проводила дрожки взглядом, потом посмотрела на меня. Молча. Так же молча я кивнул. Мол, к вечеру буду. Бабуля вздохнула и отправилась к усадьбе. Уже хорошо.

Сенька тем временем решал сложную задачу. Облучок у тарантаса рассчитан на троих, и середину обычно занимал он. Сегодня это означало сидеть плечом к плечу с Наумом, потому как до самой Епифани за тарантасом не побежишь. Хоть дыши воздухом, хоть не дыши. Сенька потоптался, дождался, пока денщик заберётся наверх, и полез с другого края. Так, чтобы между ними оказался Тимофей.

Тимофей посмотрел на Сеньку, вздохнул и подвинулся.

До Мухина ехали минут двадцать. Сельцо и правда оказалось небольшим, дворов пятнадцать. Барский дом стоял на пригорке, деревянный, в один этаж, с мезонином. У крыльца имелись две колонны, выкрашенные под мрамор. Краска кое-где облезла, и в этих местах мрамор подозрительно напоминал сосну.

По двору бродили гуси. Держались они кучно, друг от друга не отходили. Гуси — граждане опасные. Особенно когда собираются в гусиную ОПГ. Иной раз будут похлеще своры собак.

Я дождался, пока гусиная стая удалится в дальний конец двора, и только после этого вылез из тарантаса. Не хватало еще бегать по двору и спасаться от этих наглухо отбитых птиц.

Встречали нас всем домом. На крыльце выстроились Никанор Ильич, его супруга и человек пять дворни. Супруга оказалась длинной и сухой, точь-в-точь как брат, только в чепце. Глаза у неё были заплаканные. Как выяснилось чуть позже, от счастья.

— Граф Вельяминов-с! — торжественно объявил Мухин, едва я ступил на землю. Объявил не столько мне, сколько всем, кто находился во дворе. Включая гусей. — У меня-с! Сам-с! Душенька, запомни-с нынешнее число-с!

Душенька кивнула и поклонилась. Дворня поклонилась следом.

Ступить в доме и правда было некуда. Мухин тогда не преувеличивал. Камни лежали на подоконниках, на стульях, на полу вдоль стен. В шкафу за стеклом, где у порядочных людей стоит посуда, тоже стояли камни. Аккуратно, рядками, с бумажками.

Посреди гостиной громоздились три сундука. Между ними на коленях сидел Кремнёв и заворачивал в бумагу булыжник. Завернул, подписал карандашом, уложил. Потом взялся за следующий. Встать при появлении графа он даже не подумал.

— Ваше сиятельство, — сказал Евграф Ипатьевич, не поднимая головы. — Вторник в силе?

— В силе, — заверил я мухинского шурина.

— Полки?

— Данила обещал к вторнику.

— Без полок не поеду, — предупредил Кремнёв и уложил в сундук ещё один камень.

За моей спиной тихонько охнула супруга Никанора Ильича. Видимо, представила, как из-за каких-то полок брат вместе со всем своим добром задержится ещё на неделю.

— Будут полки-с! — с жаром пообещал Мухин. — Своих мужиков пришлю-с! Двоих-с! С топорами-с! Хоть завтра-с!

Супруга посмотрела на мужа с такой благодарностью, какой он, подозреваю, не видел с самого венчания.

— Евграф Ипатьевич, — сказал я. — До вторника есть одно дело. Давайте составим список. Что нужно купить, чтобы начать? Лес пока не считаем.

— Лес считаем, — возразил Кремнёв. — Без леса устье штольни не поставить.

Он поднялся, отряхнул колени и вытащил из кармана свою книжечку.

— Вот, ваше сиятельство. Всё записал. Вчера. Для порядку.

Ну кто бы сомневался.

Кремнёв откашлялся и принялся читать. Ровно, с ценами, будто докладывал в горную контору:

— Лопат железных — восемь, по семь гривен. Кайл — четыре, по полтора рубля. Ломов — два, по два рубля. Кувалда. Клиньев железных — дюжина. Железа на оковку двух тачек — пуд. Свечей сальных — пуд. Брёвен на устье — сорок, жердей — сотня. Это на первые десять сажен. Дальше — как задаток получите.

Он перевернул страницу.

— Весы с разновесами. Ступка чугунная. Сита — три. Паяльная трубка. Крепкой водки — штоф.

Мухин, который до этого откровенно скучал, при последних словах оживился.

— Водки-с? Так у меня есть-с! Наливочка-с! Вишнёвая-с!

— Крепкая водка, Никанор Ильич, — это кислота, — сухо пояснил шурин. — Её не пьют. Ею металл травят.

Мухин посмотрел на родственника с ужасом и на всякий случай отодвинулся. Видимо, решил, что от человека, который держит в доме кислоту вместо наливки, можно ждать чего угодно.

— Итого по первой странице — тридцать один рубль тридцать копеек, — закончил Кремнёв. — Без леса. Лес — по цене, какую спросят. По второй — семьдесят.

— Вторую страницу реализуем после первой, — сказал я.

Кремнёв поднял на меня глаза. Посмотрел так, будто ему предложили копать уголь ложкой.

— Без пробы, ваше сиятельство…

— Вы ж сами мне в гостиной говорили, Евграф Ипатьевич. Какие пробы? Тут и слепому видно.

Кремнёв крепко задумался. Спорить с самим собой Евграф Ипатьевич, видимо, считал ниже своего достоинства. Тем более что сам он, как известно, не ошибается.

Шурин вздохнул, сделал пометку на второй странице.

— И ещё. — Кремнёв перелистнул книжечку обратно. — Это не по моей части, но для порядку. Печи в Куриловке под дрова сложены. Бурый уголь на поду гореть не станет, ему снизу воздух надобен. Значит, колосники нужны. Решётки железные. И поддувала под ними.

— Сколько? — уточнил я.

— Железа полосового пудов десять. На четыре топки. По три рубля пуд.

Тридцать рублей. Хорошо хоть ковать есть кому. Тимофей у меня не только кучер, но и кузнец.

Я прикинул. Тридцать один рубль — инструмент и свечи. Тридцать — колосники. Лес — пусть ещё тридцать, если цену не задерут. К этому надо прибавить пожертвование, которое отец Никодим уже считал делом решённым. Стекольщика. Девять дней по батюшке — они в среду.

Выходило рублей сто двадцать с небольшим. На руках, если перевести три целковых в ассигнации, около ста девяноста пяти. Оставалось семьдесят с хвостиком. На них предстояло ездить по губернии и делать вид, что граф Вельяминов человек состоятельный.

Хорошо хоть воскресенье. В Епифани торг. Лопаты, свечи и железо можно купить сегодня же.

Кремнёв аккуратно вырвал первую страницу и протянул мне. Вторую, с пометками, оставил себе.

На крыльце, пока Тимофей разворачивал тарантас, я придержал Мухина за локоть.

— Никанор Ильич. Помните наш разговор? Насчёт Куриловки.

Мухин мгновенно огляделся по сторонам, приложил палец к губам и зашептал:

— Никому-с! Ни единой живой душе-с! Как обещался-с! Даже супруге-с!

— Совсем никому? — с нажимом спросил я.

— Только покупателю-с, — гордо сообщил Никанор Ильич. — Вы ж сами велели-с. Подобрать.

Я посмотрел на соседа внимательнее.

— И кого вы подобрали?

— Гордея Силыча-с! — Мухин даже на цыпочки привстал. — У кого ж ещё капитал-с? Я прямо от вас-с, в тот же день-с, к нему-с. Еле дождался, пока примут-с. Но тут загвоздочка вышла-с. Я на радостях запамятовал, что Гордей Силыч человек состоятельный-с, но купец. Ему деревню с душами покупать не положено-с. Да и на кой она мне, сказали-с. Мне, говорят, и своих забот хватает-с.

— И всё?

— Всё-с. — Никанор Ильич подумал. — Нет-с, не всё-с. Ещё спросили-с, когда ж ваше сиятельство в возраст входят-с. Я и сказал-с: через неделю-с. Как вы говорили-с. — Он с тревогой заглянул мне в лицо. — Я ведь правильно-с?

— Правильно, Никанор Ильич.

Мухин расцвёл. Похвала от графа, судя по лицу, случалась в его жизни крайне редко.

Тарантас выкатился за ворота. Гуси проводили нас настороженными взглядами. Мухин махал с крыльца шляпой, пока мы не скрылись за поворотом.

Ну что ж. Вот и ответ, почему Тетерин так и не объявился. Слух дальше Бутримова не ушёл. Если, конечно, Гордей Силыч сам никому не передал.

Но вот что интересно… Купить Куриловку Бутримов не может. Тогда зачем ему знать, когда я войду в возраст?

Может, купеческая привычка. Знать про соседей всё: кто женится, кто помирает, кто когда сможет подписать купчую.

А может, и нет.

Что именно «нет», объяснить пока не получалось.

В любом случае к Бутримову можно заехать. Повод имеется самый обычный — лес. Брёвен Кремнёву понадобится сотни четыре, а то и пять. Таких денег у меня нет. Будут, когда договорюсь с молодым графом Бобринским о поставках угля и возьму с него задаток. А ближайший к Гарёвке лес — бывший батюшкин, теперь бутримовский. Возить брёвна из соседнего уезда выйдет дороже самих брёвен. Так что сегодня можно просто прицениться. Получается, граф Вельяминов на деньги графа Бобринского купит у купца Бутримова лес графа Вельяминова. Просто колесо сансары какое-то.

Помимо леса имелась у меня ещё одна причина для посещения Гордея Силыча. Что-то беспокоит меня в этом человеке. Что — не могу объяснить сам себе. Вроде бы весь из себя вежливый, культурный. В ноги не падает, как Мухин, держится с достоинством. Даже перед графом. Однако… Стоит оказаться рядом, я прямо чувствую какое-то напряжение. Не между нами, а внутри меня самого. Значит, чуечка о чём-то сигнализирует. Но пока тихо, вполголоса. Хотелось бы понять причину. Чтобы потом не махать кулаками после драки.

До Епифани ехали в абсолютной тишине. Сенька не проронил ни слова. Для него это примерно то же самое, что для Мухина говорить обычными фразами, без его дурацких «-с». Тимофей, сидевший теперь посередине, по традиции смотрел только вперёд, на дорогу и лошадей. Наум пялился налево, Сенька направо.

Меня, впрочем, такой расклад вполне устраивал. Смог лишний раз прогнать в голове всё, что нужно сделать в ближайшее время.

В город въехали, по моим прикидкам, около двух пополудни. Торг ещё шумел, хотя уже шёл на убыль. Вдоль всей площади стояли телеги с задранными оглоблями.

Мужики из окрестных деревень грузили последние мешки, торговки сворачивали рогожи, у коновязи ржали чьи-то лошади.

Покупки надо было сделать сейчас, пока лавки не позакрывались. Самому графу Вельяминову ходить по рядам не с руки. Да и некогда. Значит, нужен человек, который умеет прочесть список, и человек, который умеет торговаться.

Грамотный из моих только Наум. А торговаться мастак Сенька. В прошлый раз у бутримовского лабаза он сбивал даже откупную цену, которая от Сенькиного желания не зависит никак. Один умеет считать, другой — уговаривать. Вместе выходил один приличный приказчик.

То, что эти двое со вчерашнего дня не разговаривают, меня не смущало. На работе личные обиды в расчёт не берут.

— Наум. — Я протянул денщику листок Кремнёва. — Купи всё, что в списке. Цены там записаны, дороже не бери. А лучше, если вообще выйдет дешевле. Договаривайся так, что деньги привезём в среду, на малый торг, или к следующему воскресенью. Я с собой их не брал. Пусть запишут на графа Вельяминова. Железо полосовое, десять пудов, в руках не унесёшь. Договорись в железном ряду, Тимофей потом подъедет и заберёт. Сеньку возьми с собой. Он поможет сбить цену.

Наум глянул на список, затем покосился на Арсения. Во взгляде денщика мелькнуло подозрительное торжество. Мелькнуло, но тут же исчезло. Я даже, грешным делом, решил: показалось.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — отрапортовался денщик.

— А ты, — повернулся я к Сеньке, — постарайся уберечь барские деньги. Торгуйся. За каждую копейку.

— Дык это мы завсегда, барин! — оживился Сенька и тут же сник, глянув на денщика.

По уговору с Пряниковым при мне полагалось держать двоих провожатых. Оставался один Тимофей. Ну так я и еду не куда-нибудь, а к самому исправнику. Если уж графа Вельяминова зарежут у Евсея Мартыновича на крыльце, это совсем будет из ряда вон. Да и ящик с пистолетами никуда из-под лавки не делся. Тоже какая-никакая защита.

Наум аккуратно сложил листок и сунул за обшлаг. Затем повернулся к Сеньке.

Сенька замер. Видимо, ждал, что ему сейчас всё и припомнят. И камыши, и сюртук на голове.

— Пошли, — сказал Наум. Подумал и добавил: — Понесёшь товар, когда купим.

Сенька просиял так, будто ему разом простили все грехи. Денщик заговорил! Стало быть, мстить не станет.

— К Евсею Мартыновичу, — велел я Тимофею.

Кучер молча подобрал вожжи, тарантас тронулся. Напоследок я оглянулся. Наум шагал к рядам уверенной строевой походкой, Сенька семенил следом и сиял. Ничего не предвещало беды. Так я подумал и спокойно уселся на лавке поудобнее. Приготовился к разговору с Пряниковым. Исправника надо ещё убедить, что поездка в соседний уезд мне необходима.