Глава 15 · Все тайное становится явным

Выстрелы в Столпове, как оказалось, слышно не хуже колокола. Разница только в том, что на звук колокола народ идёт, а на выстрелы бежит. Причём не от них, что было бы более логично, а к ним.

Первый выстрел все, кто находились в церкви, приняли за гром. Небо стояло чистое, но мало ли. Июнь. Отец Никодим многозначительно глянул вверх, намекая на поддержку с самого высока, дьячок покосился на отца Никодима, проникся важностью момента, и служба пошла дальше.

На втором выстреле Агафья перекрестилась, покрепче прижала к груди склянку. Святой воды она набрала у батюшки ещё до службы, как и собиралась.

Третий выстрел ушёл в небо. Следом за ним через пруд долетело Наумово «Вылазь, паскуда!». По воде звук идёт хорошо, а учитывая, насколько денщик был зол, его крики расслышали даже в церкви.

Тут Агафья не выдержала. Развернулась и рванула на улицу. Прямо посреди службы. Отец Никодим замолк на полуслове и поспешил следом. Как был, в епитрахили, с крестом в руке. За батюшкой шустро устремился весь приход. Рассуждали, видимо, просто: раз Агафья и отец Никодим побежали, значит, есть куда.

Теперь, когда выяснилось, что ничего страшного не происходит, Агафья первым делом осмотрела своего ненаглядного соколика с головы до ног. Убедилась, что цел. И ни слова не сказала. После разговора на крыльце бабуля, видимо, решила вести себя тише воды, ниже травы, чтобы лишний раз не нарываться на грубость. Затем молча откупорила склянку, окатила меня целиком. Думаю, нянька начала подозревать, что черти сидят вовсе не в пустоши.

Тут же подоспел отец Никодим. Остановился, упёрся одной рукой в колено, вторую по традиции поднял двумя перстами вверх. Отдышался.

— Кого… убили? — выдохнул он наконец.

— Никого, — ответил я. — Стрелять учусь. Полезное, знаете, дело для графа.

Батюшка обвёл взглядом всех присутствующих.

— А в пруду кто булькает? — поинтересовался он.

— Сенька.

— Тоже учится? — уточнил отец Никодим.

— Батюшка, благословите… — донеслось из камышей.

Мухин тут же развернулся к столпившимся зрителям:

— Учение-с! — объявил он всем сразу. — Я так сразу и подумал-с. Его сиятельство изволят-с тренировать руку.

Народ разочарованно вздохнул. Люди уже настроились на смертоубийство, а его нынче не случится. Какая досада.

Затем прихожане обступили дверцу. Принялись с интересом изучать следы графских «развлечений». Хоть какое-то занятие. Да и рассказать остальным потом можно.

Батюшка подобной ерундой решил не заниматься, у него нашлось другое, богоугодное дело. Он начал выманивать из камышей Арсения.

Сенька вылезать отказывался наотрез, пока на берегу стоит Наум. Наум заявил, что никуда не уйдёт, пока в камышах сидит Сенька. Переговоры зашли в тупик. Пришлось вмешаться и разрубить этот гордиев узел.

Я велел священнику забирать свою паству и отправляться обратно в церковь, дослуживать всенощную. Наума отправил туда же. Денщику явно не хотелось ни в какую церковь, он был настроен вытащить Арсения, а потом утопить его, но уже своей рукой. Однако спорить с барином старый вояка не стал.

Как только денщик скрылся за садом, камыши зашуршали, на берег выбрался Сенька. Мокрый, в тине, но очень гордый. Он снова пересидел Наума.

На этом инцидент был исчерпан. Слуга нашёл мой сюртук, щётку и отправился заканчивать чистку. Агафья, подозрительно молчаливая, тоже двинула к дому. Шла, при этом оглядывалась каждые пять секунд на меня. Я топал следом и делал вид, что мне на её взгляды плевать. Молчаливый шантаж продолжался.

Вечер прошёл на удивление тихо. Я поужинал, потом сходил к пруду, искупался. Захотелось занырнуть в тёплую воду с головой. Затем отправился спать.

Сенька улёгся, как обычно, у моей двери. Только теперь, подозреваю, слугу волновала не безопасность барина, а его собственная сохранность. Глядишь, рядом с графом Наум не возьмётся мстить.

Я повозился с полчаса, а потом благополучно уснул.

Разбудил меня стук. Тихий.

Тук. Потом ещё раз — тук. Потом звякнуло, посыпалось. На пол вместе с осколками разбитого стекла шлёпнулся камень. Размером с хороший кулак.

Я моментально открыл глаза и вскочил с кровати. Натянул сапоги прямо на босые ноги, метнулся к окну. Возможно, это было не самое разумное решение, но спросонья не сразу сообразил, что происходит.

За окном едва серело, над прудом лежал туман. Внизу стоял Федька. В левой руке удилище, в правой — ещё один камень. Тоже немаленький.

— Ты что творишь? — зашипел я.

— Дык уговаривались же, барин! — Федька задрал голову вверх и смотрел теперь на меня, открыв рот. — Кидаю, покуда не выглянете! Маленькими кидал-кидал, а вы спите и спите. Ну я и взял какой поболе.

Я несколько секунд пялился на пацана. И ведь не скажешь, что неправ. Выполнил барское распоряжение до последней буковки.

— Чего видал? — спросил у мальчишки. — Ты же не просто так стёкла в барском доме бьёшь. Что-то видел?

Федька оглянулся на пруд и заговорщицким тоном сообщил:

— В баню полез кто-то! С той стороны пришёл, от канавы. С топором!

— Кто?

— Не разглядел. Туман. Токма собаки на него не гавкнули. Хвостами помахали — и всё.

Вот чёрт… Получается, кто-то из своих. Но с топором. Час от часу не легче.

— Стой тут. И никуда не лезь, — велел я Федьке.

Быстро вернулся к кровати, схватил приготовленные на утро вещи. Они лежали на сундуке.

Натянул штаны, рубаху, переобулся уже по-нормальному. Выскочил в коридор и, конечно же, сразу споткнулся о Сеньку. Слуга спросонья вытаращил глаза, подскочил на месте, замахал руками, как ветряная мельница:

— Не подходи! Не подходи, зашибу!

— Хватит! — Я поймал Сеньку за шиворот, тряхнул легонько. — Беги Наума поднимай. У нас непонятные гости по двору шляются. Только тихо!

Сенька посмотрел на меня как на изверга. К Науму ему явно не хотелось, но барское слово крепче страха.

К Сенькиному счастью, идти никуда не пришлось. Я только высказался, а в коридоре уже появился сам Наум. Одетый, застёгнутый на все пуговички, какие только есть. Будто и не ложился вовсе. Как выяснилось, денщик услышал звон разбитого стекла, понял, что разбилось оно в комнате барина, и рванул ко мне в спальню. Вот что значит солдат.

Я быстро ввёл Наума в курс дела. Тот выслушал молча, кивнул и уже через несколько минут стоял на первом этаже с ящиком, в котором лежат пистолеты. Тут же сразу зарядил оба. Один протянул мне. Подумал и добавил:

— Шнеллер не трогайте, ваше сиятельство. От греха подальше… да и не стреляйте. Пущай больше для страху будет. Ежли что, сам буду.

Мы тихонько выскользнули из дома и пошли к бане. Впереди Наум, за ним я. Замыкал Сенька. Он прихватил фонарь и теперь упорно светил им прямо в мой затылок. Наверное, чтобы убивцам было удобнее. Чтобы сразу видели, кто есть кто, и не промахнулись мимо графа.

Баня темнела у самой воды. Дверь в предбанник стояла приоткрытой. Внутри что-то скреблось. Потом хрустнуло дерево. Потом кто-то со стоном выдохнул:

— Ох… поясница…

Мы все трое остановились, переглянулись.

— Пафнутьич… — уверенно заявил шёпотом денщик.

Затем широким шагом подошёл ко входу, переступил порог. Я, естественно, рванул следом.

В предбаннике, на коленях, спиной к нам, стоял мужичок в синем кафтане. Одна половица у стены торчала дыбом, рядом валялся топор. Сам мужичок по локоть залез руками под пол и что-то там нашаривал. Весь процесс сопровождался стонами, охами, жалобами на тяжёлую жизнь.

Услышав посторонний звук и заметив, что в предбаннике стало подозрительно светло, мужичок замер. Пару секунд вообще не двигался, потом резко развернулся. При этом правая рука так и осталась в подполе. Она явно что-то пыталась удержать.

Бородка клинышком, круглое лицо. Лука Пафнутьев собственной персоной. Денщик не ошибся.

Бывший староста издал жалобный писк. Смотрел он при этом исключительно на пистолет в руке Наума. Потом заметил, что у меня тоже оружие, и снова пискнул.

— Не стреляйте, ваше сиятельство!

— Ты что тут делаешь? — Я отодвинул денщика, вышел вперёд.

Лука моргнул, а потом с абсолютно невозмутимым лицом заявил:

— Помыться пришёл, ваше сиятельство.

— В барскую баню⁈ На рассвете? — искренне удивился денщик. — А топор на что? Скажи ещё, дров нарубить собрался.

— Дык… к обедне, — не сдавался Лука. — Воскресенье ж. Чтоб, значит, чистым…

— Руки поднял! — скомандовал я и махнул пистолетом.

Бывший староста совсем загрустил. Но сопротивляться не стал. Медленно вытащил правую руку из подпола.

В руке обнаружился глиняный горшок, обмотанный тряпицей и перевязанный бечёвкой.

Лука глянул на свою добычу. Потом снова на нас. До него, похоже, только сейчас дошло, как всё это выглядит со стороны. Рассвет, барская баня, выломанный пол, топор и горшок, который отчётливо брякает.

Лицо у бывшего старосты скукожилось, губы дрогнули, брови сиротливо поползли вверх. Пафнутьич прижал горшок к груди и завыл:

— Не брал я! Вот вам крест, ваше сиятельство! Не брал! Нёс! Вам нёс! Каяться!

— Да что ты? — хмыкнул я. — Втихаря, как грабитель?

— Дык ночь не спал, барин! Ни в одном глазу. Еле дождался, когда солнышко встанет, и сразу побежал. — Лука для убедительности потряс горшком. Горшок брякнул ещё раз. — Самому в руки отдать хотел! С повинной!

— Во брешет… — восхищённо прошептал с порога Сенька.

— Что в горшке? — Я снова ткнул пистолетом в сторону старосты.

Лука всхлипнул, помялся. Было видно: он лихорадочно соображает, как лучше поступить. Конечно, никто ничего отдавать не собирался. Просто этот прощелыга залез в баню, чтобы вытащить заначку. Причём, судя по бряканью, заначку немалую. Но теперь, когда его поймали, надо что-то говорить.

— Деньги енто, ваше сиятельство… — выдохнул Пафнутьич. — Пров Матвеич, когда хлебушек барский по ночам вывозил, деньгу сюда прятал. В енту самую баню. А я токма подсоблял! Грузил да караулил! А как Пров Матвеича со двора согнали, он за горшком так и не воротился. Пробовал несколько раз, но всё не получалось. То Наум тут караулил, по двору ходил, то сам Пётр Николаевич гулять изволили поутру. Днём так и вообще не сунуться. Полон двор народу. А теперича Пров Матвеич помер. Ну я и думаю: чего ж добру пропадать…

Лука осёкся, сообразил, что сказал лишнее, и поправился:

— То есть барскому добру! Без барина! Вот и понёс. Вам.

Горшок я у Луки забрал. Правда, отдавал он награбленное управляющим добро неохотно. Пальцы разжимались по одному, будто у него внезапно случились судороги.

Сенька тем временем развил активность и принялся проверять весь предбанник. Первым делом посветил под лавку.

— Барин! Тут ещё! — сообщил он радостным голосом.

— Енто не моё! — тут же вскинулся Лука, даже не уточнив, что именно нашёл слуга. — Вот вам крест!

Под лавкой обнаружился узел. Холщовый, туго завязанный. Сенька выволок его на свет, развязал. Внутри, переложенные соломой, лежали бутылки. Тёмные, с сургучом на горлышках. Шесть штук.

Наум кашлянул. Потом ещё раз. Потом принялся очень внимательно разглядывать потолок. Хотя смотреть там было совершенно не на что. Потолок как потолок. Чёрный от сажи.

— Наум, — позвал я. — Твоё?

— Петра Николаевича, — нехотя ответил денщик, не отрывая взгляда от потолка. — Вино. От греха подальше прибрали. Как пистолеты.

— Сам прятал? — уточнил я после короткой паузы.

Наум помолчал, вздохнул.

— Маруся носила, — ответил он. — Велел ей прямо перед вашим приездом. Чтобы Пётр Николаевич не были ещё злее.

Ну что ж, похоже, одна загадка разрешилась. Вот тебе и Маруськины узлы, про которые рассказывал Федька. Заходила в баню с узлом, выходила без. Дочь по приказу отца прятала от барина его же вино.

— Ваше сиятельство… — подал голос Пафнутьич. Он по-прежнему стоял на коленях и, видимо, решил, что пауза затянулась. — Я ж всё расскажу! Про Прова Матвеича. Кому возили, когда возили. Всё как есть! Токма… вольную не давайте!

— Расскажешь, — согласился я. — Вставай.

Встал Лука легко, одним махом. Про поясницу он, похоже, забыл.

Наум поднял с пола топор. Повертел в руках и сунул под мышку.

— От греха подальше, — пояснил денщик.

Мы дружной компанией вернулись к дому. Федька всё ещё стоял под окном, ждал, чем закончится дело.

— Ступай, — велел я. — И спасибо, что так добросовестно отнёсся к заданию. Только в следующий раз давай, чтобы обошлось без битья окон. Но в остальном молодец. Хвалю.

Федька просиял и исчез в тумане. Вместе с удилищем.

Я вошёл в дом, сразу промаршировал в кухню. Решил: много чести бывшему старосте — устраивать допрос в столовой или гостиной.

Сенька пристроил фонарь на стол. Рядом встал горшок. Узел с бутылками Наум положил на лавку, топор прислонил к печи. Лука потоптался на месте, подумал, потом снова рухнул на колени. Видимо, так ему было привычнее. Подумал буквально секунду и со всей дури долбанулся лбом о половицы. Я от неожиданности слегка опешил. Просто не понял, бывший староста решил поклонами искупить вину или надумал убиться о доски, пока его не настигла справедливая кара.

Не успел Пафнутьич завести шарманку про раскаяние, как на пороге появилась Агафья. В платке, наброшенном прямо поверх ночной рубахи, со свечой в руке. Звон стекла, как оказалось, разбудил и её. Первым делом нянька кинулась ко мне в спальню. Нашла там камень, осколки и пустую кровать. Что она успела себе надумать за эти минуты, даже представлять не хочу.

Агафья замерла, уставившись на Луку хмурым взглядом. Она сразу определила виновника столь ранней побудки и загадочного исчезновения барина.

— Ах ты ирод! — Бабуля двинулась на Луку, потрясая кулачком. — Ты чего тут? Ни свет ни заря! В барском доме!

— Каяться пришёл, Агафья Тихоновна, — смиренно сообщил Лука.

— Каяться в церковь ходят! — отрезала нянька.

— Дык боженька, он добрый, и так простит, а барин может сильно осерчать и прогнать со Столпова, — заявил Пафнутьич.

Агафья поджала губы и тут заметила узел на лавке. Из узла торчали сургучные горлышки. Нянька нахмурилась ещё больше, глянула на Наума. Наум принялся разглядывать печь. Так же внимательно, как в бане потолок.

Видимо, о спрятанном вине Агафья знала, но сейчас сильно осуждала денщика, что спрятал он его ненадёжно, раз нашли.

— Ну, — кивнул я Луке. — Обещал всё рассказать. Давай, выкладывай.

Пафнутьич вздохнул, перекрестился и выложил.

Возили по ночам. Как Пётр Николаевич почивать лягут, так и возили. Подводы приходили со стороны, две, а когда и три. Мужики с подвод грузили мешки, Лука караулил да считал. Подъезжали к крайним домам, которые ближе к усадьбе. Мешки туда и носили. Чтобы Наум ничего не увидел. Человек тихонечко пройти может, а лошадь — она непременно о себе заявит.

— Считал-то зачем? — удивился я.

— Дык Пров Матвеич велели. Чтоб мужики лишнего не прихватили. Строго с энтим было.

Сам Пров Матвеич садился на переднюю подводу и уезжал. Ворочался к утру. Пустой, но с деньгой. Деньгу клал в горшок, горшок под пол.

— Часто возили? — спросил я, когда Лука замолчал.

— По-разному, ваше сиятельство. Ежли барин рано ложились, так и чаще. А по зиме барин почивали крепко…

Агафья смущённо кашлянула.

— От нервов! — сообщила она уверенно.

Все одновременно посмотрели на узел с бутылками. Ну да, исключительно от нервов. Кто ж спорит.

— Куда возили? — вернул я Луку к делу.

— А того Пров Матвеич не сказывал.

— Мужики на подводах кто?

Лука подумал, помялся, потом выдал:

— Днём-то я их не видал, ваше сиятельство. А ночью темно. Как же разглядеть? Мешки — и те на ощупь считал.

— Хоть что-нибудь запомнил? Лицо? Голос? — продолжал наседать я.

— Кобылу! — обрадовался Пафнутьич. — Чалая у одного была. Кусачая, зараза. Я к ней справа подошёл, а она меня за плечо — цап! Неделю рукой не владел.

Чалая кобыла, которая кусается… Ах ты ж зараза.

Чалых кобыл в уезде, конечно, хватает. И кусачих среди них, надо думать, тоже. Может, совпадение. Только если нет, выходит, что Пров Матвеич и тульский «приказчик» нанимали одного и того же извозчика. Надо наведаться к бородатому снова. Больно подозрительный тип. Где какая ерунда вырисовывается, непременно он появляется.

Я подошёл к столу, открыл горшок. Сверху лежала медь. Копейки, двушки, денежки — целая куча. Под медью нашлось серебро. Целковые, полтинники, четвертаки.

Считали втроём: я, Наум и Агафья. Сенька тоже рвался помогать, но после второй рассыпанной кучки его отправили сторожить Луку. Лука, конечно, никуда убегать не собирался, однако Арсения надо было занять чем-то полезным, чтобы не мешался под ногами.

Серебром вышло двадцать семь рублей. Медью — двенадцать рублей тридцать копеек.

— Почём нынче серебро? — спросил я Наума.

— Три семьдесят за целковый, ваше сиятельство. Ассигнациями.

Прикинул в уме. Девяносто девять рублей девяносто копеек да медь. Сто двенадцать рублей двадцать копеек. Неплохо, неплохо…

— Ступай, — сказал я Луке. — Что с тобой делать, решу после обедни.

Пафнутьич поднялся, поклонился и попятился к двери. На пороге задержался.

— Вы это… только не забудьте, ваше сиятельство, так раскаиваюсь, так раскаиваюсь… — Он громко взрыднул, потом крутанулся на месте и выскочил из кухни.

Бывший староста исчез за дверью — сразу стало тихо. Только Сенька переминался у порога: сторожить было больше некого, а уходить без приказа он не решался.

Я кивнул на узел с бутылками.

— Наум. Прибери куда положено. В погреб или… не знаю, на полку, что ли. Я точно не собираюсь вином упиваться, а хранить его в бане совсем уж глупость. Тем более собираюсь завтра съездить к графу Бобринскому. Думаю, пару штук с собой прихвачу. В качестве презента.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Денщик подхватил узел и вышел. Агафья проводила его взглядом, одобрительно кивнула. Видимо, сочла моё распоряжение разумным. А может, порадовалась, что Аркашка наконец готов отказаться от алкоголя.

Деньги я ссыпал обратно в горшок и унёс к себе. В спальне под сапогами по-прежнему хрустело стекло. Из разбитой рамы тянуло утренней сыростью.

Думаю, первой статьёй расхода из сычёвского горшка станет стекольщик.

Деньги отправились в батюшкину шкатулку. Вместе с тем, что там оставалось, вышло сто восемьдесят четыре рубля двадцать копеек и три серебряных целковых. Пусть с черепашьей скоростью, но мои финансы приумножаются.

Теперь Лука. Ещё вчера я собирался выписать ему вольную и забыть о нём. Теперь выходило, что отпускать бывшего старосту рано. Он какой-никакой, а свидетель. Кобылу опять же признал. Значит, есть шанс, что и мужиков опознает. Надо везти бывшего старосту к Пряникову, пусть исправник тряхнёт его как положено.

Тут в дверь спальни просунулась Агафья. Уже одетая, в тёмном платке.

— Аркашенька, — начала она осторожно. — Ты к обедне-то пойдёшь?

Раньше, думаю, нянька бы не спрашивала. Просто поставила бы перед фактом.

— А надо? — спросил я, поморщившись.

Не то чтобы имел возражения, но вся эта история с обеднями и церквями сильно не моё.

— Надобно, соколик. — Нянька вздохнула. — После вчерашнего народ чего только не болтает. Одни говорят, тебя убить хотели. Другие — что ты сам кого-то чуть не убил. А иные сказывают, будто Сенька тебя от Наума спасал. Мол, батюшкин денщик затаил на молодого графа злобу. Пущай поглядят: барин живой, в своём уме, Богу молится. Глядишь, и уймутся.

— Пойду, — пришлось согласиться с доводами Агафьи.

К тому же у Аркашки и без того репутация ниже среднего. Если он ещё прослывёт атеистом, будет совсем плохо.

Агафья просияла и отправилась вниз. Сказала, будет ждать меня во дворе.

Я привёл себя в порядок и вышел следом за ней, спустился к крыльцу. Там, на самом крыльце, сидел Сенька. Сидел и откровенно дремал.

Напротив слуги замер Наум. Денщик просто стоял и молча смотрел на Арсения. Внимательно смотрел, сосредоточенно.

Сенька, похоже, совсем забыл, что ещё вечером прятался от денщика в камышах, потому и расслабился. А вот Наум, судя по взгляду, нет. И сдаётся мне, Сеньке вчерашнее ещё аукнется.