Глава 14 · Хочешь мира — готовься к войне

Из Гарёвки мы поехали не домой, а в Епифань. Силантий обещал, что к нынешнему дню котлы будут готовы, а Ерофеич, как и собирался, ночевал у медника во дворе. Надо было проверить, что они там вдвоём наработали, и помочь старосте забрать добро. Не на себе же старик потащит его в Куриловку.

Силантий слово сдержал. Все четыре котла стояли у сарая рядком. Днища в два листа, края подбиты, бока начищены так, что в каждом отражалось по Силантию. Второй лист медник ставил из честной меди, с заводским клеймом, как велел исправник. Во что ему это обошлось, читалось по тоскливому выражению лица. На котлы Силантий смотрел, как смотрят на родных детей, которых отдают в рекруты.

Ерофеич, как выяснилось, не спал всю ночь. Медник тоже. Первый — потому что глядел за работой, второй — потому что за ним глядели.

Грузил котлы Ванька. Тот самый, что вчера собирался превратить их в медные тарелки. Теперь здоровяк поднимал каждый так бережно, будто нёс младенца к купели. Подводы Силантий нашёл сам. Где — я спрашивать не стал. У человека, к которому со всего уезда свозят всё, что плохо лежит, с подводами, надо думать, проблем не бывает.

Довезти котлы до Куриловки медник тоже вызвался сам. После вчерашнего разговора с Евсеем Мартыновичем он, по-моему, вызвался бы довезти их и до Петербурга. Лишь бы дорога лежала в противоположную от острога сторону.

Этакий вариант гарантийного ремонта с бесплатной доставкой.

Домой вернулись часам к шести. Солнце стояло ещё высоко, так что упрекнуть меня Евсею Мартыновичу было не в чем. Выполнил все его указания. Приехал в усадьбу вовремя, катался по уезду с провожатыми, занимался исключительно делами. Никто даже ни разу не помер. Всё строго по уговору.

На крыльце нас уже по традиции встречала Агафья. В тёмном платке, при полном параде. Собралась, видать, ко всенощной. Увидела меня, замерла на верхней ступеньке, медленно оглядела с головы до ног.

Лицо я отмыл ещё в Гарёвке. Зато сюртук после оврага выглядел так, будто его хозяин не уголь искал, а сам в угольщики нанялся. Шляпа тоже напоминала слегка усталый, примятый пирог.

— Аркашенька… — вздохнула нянька. — Ты где ж так извозился? Разве можно графу Вельяминову по уезду раскатывать в непотребном виде? Батюшка твой на том свете…

— Батюшка мой на том свете чувствует себя всяко лучше, чем мы на этом, — оборвал я няньку. — Ему теперь и кредиторы не страшны, и долги не волнуют. А мне надо делами заниматься. Так что давай про непотребный вид говорить не будем. У меня сейчас не то что вид непотребный, у меня жизнь непотребная. Вот её и налаживаю.

Агафья оторопела. Подобного ответа она явно не ожидала. Так понимаю, все предыдущие годы их общение с Аркашкой выглядело следующим образом. Нянька считала его дурачком, что, в принципе, понятно, и любимым оболтусом, с которым надо сюсюкаться до самой смерти. Аркашку, видимо, это устраивало. Когда ты дурак, с тебя и спросу нет. Ну и можно всегда прийти, поплакаться, мол, какие все вокруг суки, один он молодец.

И вдруг такая неожиданность. Дурак начал думать головой, заниматься реальными делами, а кроме того, пока ещё тактично, но уже конкретно, решил напомнить, кто в доме хозяин. Буквально.

— Да я чего же… я ничего… — Бабуля резко переобулась, поменяла тон разговора. — Переживаю просто, касатик. Ты же у меня один остался…

Дальше в ход пошло любимое женское оружие. Из уголка правого глаза Агафьи выкатилась одинокая слеза. Утирать её она не торопилась.

Ответить я не успел. Сенька соскочил с облучка и подбежал к няньке. Ему не терпелось поделиться опдробностями.

Тем более, за время пути Сенькина история успела подрасти. Как та собака из одного пока ещё несуществующего стихотворения. В Гарёвке слуга чертей только слышал и нюхал. В Епифани, пока Ванька грузил котлы, Арсений рассказывал Ерофеичу, что лично видел одного чёрта. Мельком. А к Столпову черти из оврага полезли толпой. Причем про толпу Сенька вещал Тимофею, который так-то сам был на пустоши и все прекрасно видел собственными глазами.

— С чертями воевали, Агафья Тихоновна! — Сенька прижал к груди пустую склянку. — На Горелой! Барин в самый овраг прыгнул, а я наверху стерёг. Как повалили они оттудова, чёрные, — я их водицей! Всю извёл!

— Кто повалили? — подозрительно прищурилась нянька.

Сенька замялся. Глянул на меня, смутился.

— Дык… барин. И шурин мухинский.

Агафья посмотрела на меня. Потом снова на Сеньку. Я ждал, что сейчас слуга получит подзатыльник, но нет, обошлось. Нянька поджала губы и со знанием дела кивнула.

— Правильно, — сказала она. — А вот на шурина мухинского водицу переводить не следовало. Тому к чертям самая дорога. Он нам блюдце хотел испортить. И его сиятельство на пустошь потащил… — Бабуля подумала немного, потом весомо закончила: — Ирод!

На моей памяти Агафья похвалила Сеньку впервые. Слуга, судя по лицу, тоже такого не помнил. Он даже склянку чуть не выронил.

— Давай сюда. — Нянька отобрала пустую тару, сунула в карман. — У отца Никодима ещё наберу.

Помолчала, глянула на меня исподлобья.

— На ночь тебя окроплю, соколик. Ты ж в самое пекло лазил. Тут одной склянкой не обойдёшься.

Посыл был предельно ясный. Мол, ты на меня, Аркашка, сволочь неблагодарная, ругаешься, а я для тебя только самое лучшее готова.

Агафья вздохнула так, будто ей не хватает воздуха, поклонилась до самой земли, чуть пятернёй не загребла. Выпрямилась, снова посмотрела на меня с обидой и двинула к выходу со двора. Шла она медленно, торжественно и очень грустно. Чтобы «соколик» наверняка понял, что обидел няньку до глубины души.

Я с усмешкой посмотрел ей вслед, говорить ничего не стал. С шантажистами переговоры не ведём. А бабуля сейчас меня явно шантажировала, хоть и молча. Пыталась вызвать жалость, чувство вины и угрызения совести.

Ничего, перебесится до вечера. Да и потом, её излишняя забота уже немного раздражает. Впрочем, как и поведение остальных, кто по-прежнему видит в Аркашке идиота. Они, конечно, не виноваты, графёнок двадцать лет сильно старался таковым выглядеть, но сейчас его больше нет. Есть я. И это очень большая разница. Строить из себя кретина, даже при всей полезности подобной роли, я не готов.

К тому же, без всяких обиженных нянек, у меня имелись ещё дела.

Сегодня в Гарёвке на нас бежали пятеро мужиков. Двое — с вилами. Свои, слава богу. А если бы на их месте оказались чужие? И если бы это были не крестьяне, а те, кому, в общем-то, зарезать графа большой проблемы не составит? Одного убили, второго тоже можно отправить следом за папенькой. А при мне из оружия имелись только Сенька и Наум.

Пряников говорил про пистолеты. Думаю, пора ими заняться.

— Наум, — окликнул я денщика. Тот как раз помогал Тимофею распрягать лошадей. — Батюшкины пистолеты целы?

Старый вояка выпрямился, оглянулся. Взгляд у него стал сильно удивлённый.

— Целы, ваше сиятельство.

— Вот и хорошо. Хочу пострелять. Опыта набраться. Сам знаешь, у меня с этим все сложно… — Я неопределённо покрутил рукой в воздухе.

Денщик знал, а потому удивился еще сильнее. Смотрел он на меня долго и внимательно. Похоже, за двадцать лет Аркашка впервые попросил у старого вояки помощи.

— Можно, — сказал он наконец. — Только сейчас надобно. Покуда Агафья у всенощной.

— А Агафья тут при чём?

— Не даст.

Вспомнив, как нянька лежала на пороге со сложенными на груди руками, я счёл слова Наума разумными. С Агафьи и правда станется. А снова ругать няньку сильно не хотелось. Меня с детства учили уважать старших.

— И Сеньку не берите, — добавил денщик после короткой паузы. — Под руку говорить станет.

Тут я тоже был со старым воякой согласен. И Сенька, и Агафья от своей чрезмерной любви часто больше мешают, чем помогают.

Чтобы занять слугу делом, отправил его чистить сюртук. Перед этим вытащил из кармана кусок пласта, тот самый, что Кремнёв велел мне взвесить. Ещё в овраге забыл его выбросить и чисто машинально сунул в карман. Ну а теперь выбрасывать точно ни к чему, глядишь, пригодится. Сеньке отдавать его тоже не стал, тот и потерять может. Оставил при себе.

Пистолеты у папеньки в спальне, помнится, висели на стене. Но те, как пояснил Наум, были турецкие, для красоты. Из них разве что ворон пугать. А лепажевские, как оказалось, хранились у денщика в комнате. По распоряжению батюшки. На мой вопрос: «Почему?» — Наум как-то смутился и впервые за всё время, сколько я его знаю, промычал что-то нечленораздельное. Суть этого мычания удалось уловить со второго раза.

Выяснилось, что папенька прежде мог принять на грудь винца, и потом у него случался клин. Он непременно хотел брать пистолеты, идти стрелять французов. Так как в усадьбе лягушатников отродясь не водилось, а вот дворня была, и эту дворню папенька с нетрезвых глаз упорно величал французишками, после очередного приступа он сам попросил денщика убрать оружие от греха подальше.

В этом рассказе меня, если честно, больше всего удивило, что Пётр Николаевич мог вот так запросто изволить налакаться. Образ строгого, сурового графа никак не вязался у меня с пьяным дебошем. Наум пояснил, мол, в последние полгода такое случалось часто. Видимо, граф сильно переживал из-за происходящего, но ни с кем своими переживаниями не делился. Просто вот так выплёскивал напряжение. Ну что ж, бывает. Такое мы вполне понимаем.

Зато теперь стало ясно, отчего Агафья в понедельник вечером столь настойчиво уверяла, будто батюшка к ночи «больно плох» и это «от нервов». Нервы у Петра Николаевича, выходит, напрямую были связаны с бутылкой вина.

Наум отправился за пистолетами в дом, а мне сказал идти за баню, к ивняку, где кончался сад. Подальше от людей. Чтобы не покалечит кого ненароком. Я так и сделал. Собаки, само собой, увязались следом.

Денщик появился минут через пять. Ящик тёмного дерева с медными уголками он нёс перед собой с торжественным выражением лица. Точно так же, как на похоронах подушку с орденами.

Внутри, на зелёном сукне, каждая вещь лежала в своём гнезде. Пороховница. Медная мерка размером с напёрсток. Шомпол. Щипцы, похожие на те, какими колют орехи. Как выяснилось потом, пули лить. И сами пистолеты. Стволы у них были длинные, гранёные. Рукояти из дерева, с мелкой насечкой, чтобы не скользила ладонь. На стволе золотом выбито: «Le Page à Paris».

Пистолеты блестели так, что ослепнуть можно. Ни пылинки, ни пятнышка ржавчины. Наум явно следил за ними лучше, чем за самим собой.

— Ты их чистил, что ли? — глянул я на денщика с интересом.

В голову снова полезла история, рассказанная Федькой. Про то, как граф кричал на своего верного паладина. Что же они не поделили?

Можно спросить, конечно, но не уверен, что Наум расскажет правду. Надо выбрать подходящий момент и завести разговор так, чтобы старый вояка не мог открутиться. Сейчас момент точно неподходящий.

— По субботам, — ответил Наум. — Пётр Николаевич так велели.

Нынче, кстати, была суббота.

— Удивительно, что батюшка их не продал, — сказал я. — Неужели желающих не нашлось?

— Мухин приценивался, — поморщился Наум.

— И что?

— Пётр Николаевич сказали: Мухину пистолеты без надобности. Мухина на дуэль никто не позовёт. Его если только по голове поленом огреть, и то много чести.

— А где батюшка их взял? Трофей?

Наум посмотрел на меня так, будто я сказал непристойность.

— Купили, — с достоинством ответил он. — За деньги. Мы, ваше сиятельство, Париж брали, а не лавки грабили. Что ж вы так… о батюшке-то…

Я тактично промолчал в ответ. Купили так купили. Вообще не против.

Вместо мишени Наум приволок из каретного сарая дверцу от того самого рассохшегося возка. Прислонил её к иве, отошёл, посмотрел. Потом похлопал себя по карманам.

— Мелу бы. Круг начертить, — задумчиво произнес он.

Мела в хозяйстве не нашлось. Зато у меня при себе имелся кусок угля.

Я протянул его денщику. Наум повертел уголь в пальцах, хмыкнул, но круг нарисовал. Круг вышел ровный. И бурый.

Затем Наум вложил мне в руку пистолет, который, между прочим, оказался тяжёлым. Длинный ствол сразу потянуло вниз. Зато рукоять легла в ладонь так, будто её под меня и делали.

Я встал, как умею. Вернее, как учили в прошлой жизни. Жизнь эта была весьма активная, иногда била прямо по темечку, поэтому оружие у меня имелось. Официально зарегистрированное, приобретённое по блату.

Поставил ноги на ширину плеч, левой ладонью подпёр рукоять снизу, локти чуть согнул. Большой палец привычно поискал предохранитель. Не нашёл. Наум наблюдал за моими манипуляциями почти минуту, потом не выдержал и хмуро поинтересовался:

— Это что ж вы, ваше сиятельство, его как ухват держите?

— А как надо? — покосился я на денщика.

Как ухват… ну надо же… Слыхал бы его мой инструктор.

— Боком стоять надобно. — Наум развернул меня за плечо. — Одной рукой держать пистолет. Рука прямая. Пистолет перед собой, чтоб грудь прикрывал. Говорят, вы в Петербурге чуть что — сразу про дуэль кричали. Слава богу, что никто не согласился. Этак мы бы вас точно домой не дождались…

— Грудь? — хмыкнул я. — А если противник в голову целится?

Денщик снова глянул на меня мрачно, потом категорически заявил:

— В голову, ваше сиятельство, стреляют только люди без чести. Лицо человеку портить — последнее дело. Ему ещё в гробу лежать. При людях.

Сказано это было без малейшей усмешки. И ведь не поспоришь.

— С честью понятно, — кивнул я. — А если по делу?

Наум вздохнул. Тяжело, протяжно.

— По делу, ваше сиятельство, так. Голова у человека махонькая. Вертлявая. А грудь — вон она, широкая, на месте стоит. Пистолет — не ружьё. На двадцати шагах пуля сама решает, куда ей лететь. Целишь в грудь — хоть куда-нибудь да попадёшь. В плечо, в бок, в брюхо. А в голову — это уж как Бог даст.

Он помолчал и добавил:

— Опять же, рука при выстреле дёргается. Целил в грудь, а ушло в голову — тоже неплохо. А ежли целил в голову — оно тогда уйдёт в ворон. И вот ещё… ежли промахнулись, — продолжал денщик, — так стоять надобно. На месте. Покуда соперник ваш к барьеру подойдёт, не торопясь, да прицелится как следует. Тут уж вся надежда, что он человек с честью. Потому и боком стоять надобно. Вас для него меньше выходит. А то, что рукой с пистолетом грудь прикрыли — так он в руку и попадёт. Рука заживёт. — Наум подумал и уточнил: — Скорее всего.

Я слушал науку денщика молча. Пока что. Решил не торопиться и не расстраивать Наума, что дуэли меня интересуют, примерно как корову балы. Мне надо научиться стрелять, чтобы защищаться от всяких уродов, желающих сократить жизнь графа Вельяминова. Вот это действительно важно. Но… Думает старый вояка, будто графёнок изо всех сил старается соответствовать почётному статусу дворянина, — пусть так и остаётся.

Пистолет Наум у меня забрал, зарядил его сам. Показывал и приговаривал. Коротко, по-армейски, будто перед ним стоял не граф, а рекрут из глухой деревни.

— Курок — на полувзвод. Порох — в мерку, мерку — в ствол. Не больше. Пулю — в пластырь.

Пластырем оказался кожаный кружок, смазанный салом. Наум обернул им пулю и вдавил в дуло.

— Шомполом — до места. Не колотить. Порох колотьбы не любит.

Потом денщик откинул над замком железную крышечку. Под ней обнаружилось крохотное углубление.

— Полка. — Денщик сыпанул туда щепоть пороху. — Огниво — закрыть. Курок — на взвод. Всё. Стрелять можно.

Принцип я уловил. Кремень в курке бьёт по огниву, огниво откидывается, искры летят на полку. Порох на полке вспыхивает, огонь через крохотную дырочку в стволе бежит к основному заряду. Дальше происходит выстрел.

Да уж… Если бы оружие двадцать первого века требовало столько же усилий, думаю, преступлений стало бы в разы меньше. Пока в кого-нибудь выстрелишь, устанешь ещё на этапе подготовки к выстрелу.

— Теперь сами. — Наум протянул мне второй пистолет.

Заряжал я медленно, комментируя под нос каждое действие, будто рецепт пирога повторяю. Курок. Мерка. Пуля. Шомпол. Полка. Огниво. Наум следил за мной, как, надо думать, когда-то следил за новобранцами. Губы у него шевелились в такт тому, что говорил я.

— Чему ж вас в Петербурге учили, ваше сиятельство? — не выдержал старый вояка. — Дома-то понятно, Пётр Николаевич несколько раз пытались привить вам любовь к оружию, но на третьем разе сдались. А в полку что ж? Неужто не приходилось стрелять?

— Некогда мне было, Наум, — ответил я, попутно пытаясь принять правильную позу. — Карты, женщины и выпивка занимали всё время. Я ж ловелас и пьяница. Ты забыл?

Денщик удивлённо крякнул и посмотрел на меня как-то по-особенному. Будто пытался понять, не изволит ли барин шутить. Барин не изволил. Барин просто не знал, как ещё ответить на, в общем-то, вполне закономерный вопрос.

Наум помолчал немного, потом ткнул пальцем под замок. Спусковых крючков там оказалось два, один за другим.

— Тут ещё шнеллер имеется. Ежли задний дёрнуть, передний лёгкий делается. Тронете — выстрелит.

— А если чихну? — усмехнулся я.

— Лучше не чихайте, ваше сиятельство, — серьёзно посоветовал Наум. — Чтоб, значит, рука не дрогнула.

Шнеллер я трогать не стал. Встал, как велено. Боком. Рука прямая. Ствол тут же загулял, будто к нему гирю подвесили. Поймал бурый круг. Нажал.

Курок сухо щёлкнул. Чиркнуло. На полке пыхнуло белым дымком.

И всё.

— Вспышка на полке, — сообщил Наум. — Затравку забило, видать. Опускайте, ваше сиятельство, щас прочищу…

На слове «прочищу» пистолет выстрелил.

Грохнуло так, что зазвенело в ушах. Руку подбросило вверх. Между мной и мишенью повисло белое облако. Когда дым немного разошёлся, в верхнем углу дверцы, у самой петли, обнаружилась дырка.

— Ежли на дуэли так стрелять будете, — сказал денщик, разглядывая дырку у петли, — боюсь, нам придётся заново графа отпевать. Только теперь молодого. Глядите, как надобно.

Наум взял первый пистолет, встал боком. Не спеша поднял руку, задержал дыхание. Выстрелил.

Пуля легла в бурый круг. В самую середину.

— Пётр Николаевич стреляли лучше, — сказал денщик, опуская оружие.

Я глянул на него с уважением, вручил свой пистолет и пошёл к дверце. Хотел оценить выстрел вблизи. Думал, может, мне мерещится такая точность. Ни черта подобного. Реально в яблочко. Дырка вышла аккуратная. Ровно посередине. Я сунул в неё палец. Палец прошёл насквозь.

Наум тем временем зарядил мой пистолет заново. Взвёл. Потом, подумав, дёрнул задний крючок.

— Со шнеллером теперь попробуете, ваше сиятельство, — произнёс он мне в спину, держа пистолет стволом вверх. — Для понимания.

И тут из-за бани вылетел Сенька.

В одной руке он сжимал мой сюртук, в другой — платяную щётку. Видать, услышал пальбу, бросил чистку на середине и побежал выяснять, в чем причина.

Для Арсения, надо признать, картина выглядела несколько волнительно. Барин стоит у двери, спиной к Науму. Наум стоит с пистолетом и, судя по всему, целится в барина. А то, что рука вверх поднята, так это еще не прицелился просто. Сенька сложил два и два. Получилось у него, как обычно, пять.

Раздумывать он не стал. Ни секунды.

— Не дам! — заорал слуга и с разбегу кинулся на денщика.

Сюртук накрыл Наума с головой. Сенька повис сверху. Шнеллер тут же сработал как положено. Пистолет грохнул в небо. Куда-то в сторону Епифани. Хорошо, что ствол смотрел в небо, иначе валялся бы я сейчас на земле с простреленным… надеюсь, плечом.

Оба моих слуги рухнули в траву. Сенька сверху, Наум снизу.

— Держу, барин! — радостно доложил Арсений, продолжая пеленать сильно обалдевшего вояку сюртуком. — Держу ирода! Живой вы⁈

— Живой. Отпусти его! — Я быстрым шагом вернулся обратно.

— Дык он же в вас…

— В дверь, а не в меня! Наум стрелял в дверь!

Сенька моментально перестал улыбаться, загрустил. Потом медленно сполз с денщика, встал на ноги и сразу сделал несколько шагов в сторону пруда.

Сюртук отлетел в сторону. Наум сел. Усы у него стояли дыбом, а лицо стремительно наливалось краснотой.

Сенька всё понял сразу. Крутанулся на пятках и рванул к пруду.

Через минуту слуга сидел в камышах, Наум метался вдоль берега и ругался на чём свет стоит. Плавать денщик за эти дни, само собой, не научился.

— Вылазь, паскуда! — ревел старый вояка.

— Не вылезу! — булькали камыши. — Я барина спасал!

— От кого⁈

— От пистолета!

Только я собрался вмешаться в процесс убиения нерадивого слуги, как со стороны двора донёсся шум. Сначала невнятный, потом всё отчётливее. Топот, крики, лай и чей-то бас, который через равные промежутки выдавал протяжное «О-ох!».

Нк прошло и пары минут, как показалась процессия.

Первой, само собой, неслась Агафья. Платок съехал на затылок, юбка подобрана, в руке склянка. Полная. Обиды как не бывало.

Следом, отстав шагов на двадцать, двигался отец Никодим. Именно двигался. Бегом это назвать нельзя, шагом — тоже. Батюшка перемещался рывками, как баржа, которую тянут бурлаки. Епитрахиль хлопала у него на груди, в поднятой руке он сжимал крест. Каждый рывок сопровождался тем самым «О-ох!».

За батюшкой семенил дьячок. Этот на бегу выдавал «Господи, помилуй». Каждые пять секунд.

Следом за дьячком бежал Никанор Ильич Мухин. Так понимаю, своей церкви в его имении не было, так что по субботам помещик молился в Столпове. Мухин бежал, придерживая шляпу, и, вот ведь удивительное дело, никому не кланялся.

А уже за Никанором Ильичом тянулся хвост в десяток человек. Бабы, мужики, ребятня.

Эти кричали все. Причём совершенно разное. Одни голосили: «Барина убивают!» Другие: «Барин убивают!» Всего лишь одна буква, а как она меняет ситуацию.

Я посмотрел на камыши, в которых булькал Сенька, на красного Наума, на бегущих в мою сторону людей.

— Господи… как же вы мне все дороги… — высказался вслух и пошёл разруливать ситуацию.