Глава 13 · Не тот богат, кто много имеет, а тот, кто мало нуждается

В Гарёвку мы вошли процессией, которую местные запомнят надолго. Впереди широким шагом топал Данила. За ним двое мужиков с вилами. Потом я, грязный, весь в угольной копоти, и Кремнёв, такой же чумазый, но счастливый. Следом шли Наум и Сенька. Замыкал шествие Тимофей. Он вёл лошадей вместе с тарантасом и делал вид, что никакого отношения к происходящему не имеет. Как и лошади. Те вообще косились на нас с осуждением.

Первыми появление процессии заметили бабы у колодца.

— Ой, гляньте-ка… Мужики словили кого-то!

— Двоих словили! Чёрные оба!

— С пустоши ведут, вон, с вилами…

— А тот, в мундире, кто ж? Гляди-ка, гляди-ка! Блаженный какой-то! Улыбается…

— Пущай словили, лишь бы не наших.

Бабы начали подтягиваться к плетням. Ребятня полезла на крыши. Какая-то старуха перекрестилась, подумала пару секунд, потом для верности ещё и поплевала через левое плечо. И только после этого одна из баб, самая глазастая, вдруг всплеснула руками и ахнула на всю улицу:

— Да енто ж барин! Барин наш! И лошади вон евойные, и кучер, и слуга…

После этих слов наступила тишина. Такая, что стало слышно, как у кого-то во дворе квохчет курица. Бабы, судя по лицам, лихорадочно соображали, что вообще происходит. Это мужики словили барина или барин словил мужиков? Так-то у кого вилы, тот и прав.

Мы подошли к избе Данилы.

— Фёкла, — крикнул староста дородной бабе в синем повойнике, настороженно выглянувшей из дома. — Воды неси. И рушник чистый.

Баба охнула, тут же исчезла за дверью. Жена, надо думать. Вернулась она с ведром в одной руке и полотенцем в другой. Ведро поставила на колоду возле крыльца, рушник торжественно повесила себе на плечо.

Умывался я под пристальным вниманием всей Гарёвки. Сначала вода лилась с моих рук и моего лица совсем чёрная, потом стала серой. Гарёвские наблюдали за этим процессом молча, с каким-то совершенно непонятным мне благоговением.

— Енто сколько же на барине грехов, что он их никак смыть не может… — громким шёпотом высказался пацан лет тринадцати, затесавшийся в бабскую толпу. За что моментально огрёб подзатыльник. Не потому, что говорит чушь, а потому, что барские грехи считать не положено.

Кремнёв, кстати, умываться отказался.

— Пустое, — сказал он, разглядывая ладони. — Всё одно сейчас опять измажусь.

Фёкла посмотрела на него с таким осуждением, что Евграф Ипатьевич всё-таки сполоснул руки. Лицо так и осталось чёрным. Подозреваю, мухинский шурин просто не понимал, зачем человеку чистое лицо, если от него никакой практической пользы не имеется. Лицом породу не выкопаешь.

Сенька тем временем принялся вдохновенно рассказывать столпившимся рядом крестьянам, как героически он спас барина от проклятия пустоши. Не прошло и пяти минут, а большая часть местных уже была в курсе — именно этот вихрастый парень окропил молодого графа святой водой после того, как граф лазил по оврагу и гонял там чертей. Черти, соответственно Сенькиному повествованию, так испужались, что тут же напустили вонючего дыму.

— Отец родной… — Одна из слушательниц всхлипнула и вытерла слезу краем рубахи. — Вон оно как заботится о людях… Сам полез…

— Сам. Как есть сам, — с важным видом поддакнул Арсений. — Вылез оттудова и говорит: окропи-ка меня, Сенька, святой водицей.

В общем, пока мы умывались, моя и Сенькина популярность росла в геометрической прогрессии. Причём с каждой минутой количество чертей тоже росло. К чести Арсения надо сказать, он честно признался, что сам чертей не видел, но слышал. А ещё нюхал. Потому как дыму было по всему оврагу.

Одна из женщин, совсем старая, ухватила Сеньку за рукав и о чём-то принялась просить.

— Не могу, бабушка, — услышал я. Сенька скорбно поднял на свет пустую склянку. — Кончилась. На барина всю извёл. Барина, сама понимаешь, крепко надо было.

Старуха посмотрела на меня. С жалостью. Как смотрят на тяжело больного.

Покончив с мыльно-рыльными процедурами, я и Кремнёв устроились на лавке возле Данилиной избы. Фёкла вынесла квас в деревянной братине и несколько ломтей хлеба. Мужики стояли полукругом, ждали. Бабы никуда не уходили и тоже ждали. Чего именно — понятно. Когда барин лично приходит в деревню, ничего хорошего это обычно не сулит. Либо кого-то будут сечь, либо кого-то будут продавать.

— Данила, — начал я, отпив кваса. Квас оказался холодный и кислый, аж скулы свело. Вкусный. — Помнишь, когда в прошлый раз к вам приезжал, обещал с землёй разобраться?

Староста кивнул. Осторожно.

— Ну так вот, — сказал я. — Пустошь у Прова Матвеича числилась за Гарёвкой пашней. Восемьдесят десятин. С нынешнего дня не числится. Вам оброк будут считать с живой земли. Со ста шестидесяти. А пустошь отходит в барскую.

Мужики переглянулись. Бабы за их спинами начали шептаться. Кто-то высказался про то, что барин, видать, в овраге дыму надышался. Где это видано, чтобы вот так запросто от подати отказывались? Говоруна тут же заткнули толчком под рёбра.

Данила смотрел на меня молча и думал. Видно было, как в голове у него крутится одна-единственная мысль: в чём подвох?

А подвох, надо признать, имелся. Только не там, где староста его искал.

Пока изучал книги Прова Матвеича, немного разобрался в местных хозяйственных особенностях.

По закону здесь всё моё. И Гарёвка, и мужики гарёвские, и земля под ними, и пустошь вместе с оврагом. Крепостной своей земли не имеет ни вершка. Только у мужика на этот счёт собственное понимание. Есть у них такая присказка: «Мы ваши, а земля наша». Мол, сами мы барские, тут не спорим. А вот надел, с которого кормимся и за который платим, — наш. Не по бумаге, а по совести.

Пустошь числилась гарёвской пашней, соответственно, она и была таким наделом. Мёртвым, бесполезным, но наделом. Оброк за неё мужики платили исправно, много лет. Значит, в мужицком понимании барин им эту землю дал, а они за неё честно рассчитываются. Начни я теперь там копать — что выходит? Барин деньги за землю берёт, а саму землю из-под ног вынимает. Это уже не барская воля. Это обида. А обида у мужика сама по себе долго не живёт. Её обязательно кто-нибудь подкормит.

Гарёвские пошли бы жаловаться. Не сами, конечно. По совету какого-нибудь «доброжелателя», который сам положил глаз на пустошь. Тем более такой у нас имеется. Или такие. Пока непонятно. Напишет этот грамотный человек за них бумагу. Предводителю дворянства, а то и прямо губернатору. Мол, молодой граф Вельяминов, тот самый, что мот, у отцовского гроба прыгал и у исправника под подозрением, ещё и мужиков притесняет: оброк дерёт, а землю отнимает. И вот уже есть повод взять имение в опеку. Такой подарок мне точно не нужен.

А теперь пустошь из счёта вон. Мужики за неё больше не платят, значит, и наделом она больше не считается. Обычная господская земля, как сад за амбарами или барский двор. Что я на ней делаю — копаю, строю, костры жгу — касается только меня. Своим решением освободить местных от подати на пустошь я по факту закрыл этот вопрос навсегда.

Мужики радуются, что платить меньше, а я радуюсь, что под ногами у меня больше нет ни одного вершка, про который кто-то может сказать «наше». Все довольны. В прошлой жизни такие сделки назывались «выигрыш-выигрыш». И случались они, надо признать, нечасто.

— Это как же, ваше сиятельство… — медленно проговорил Данила. — На словах али в книгу?

— В книгу, — коротко ответил я.

— Пров Матвеич тоже на словах говорил, — пояснил староста мужикам за своей спиной. — А в книге опосля по-другому выходило.

Мужики дружно закивали.

— Наум, — повернулся я к денщику. — Сегодня же отметку сделай.

— Запишу, ваше сиятельство, — ответил тот. — А старосте, коли желает, бумагу выпишем. С вашей подписью.

Данила задумался. Потом кивнул.

— Желаю. — Помолчал и добавил: — Читать я, конечно, не разумею. Зато бумага будет.

Ну, в принципе, логика простая и очень понятная. Что, кстати, снова говорит об ответственности Данилы как старосты. Радеет за свою деревню и за своих людей. Молодец.

— Теперь второе, — продолжил я. — На пустоши тоже работать будете. В барщинные дни.

Местные, обрадовавшиеся после того, как им сообщили, что горелая земля больше податью не облагается, тут же снова загрустили. Работать в проклятом месте никому не хотелось. В целом настроение у публики выходило неопределённое.

— А что ж там делать, ваше сиятельство? — осторожно поинтересовался староста.

Я повернулся к Кремнёву. Мухинский шурин сидел рядом на лавке, держал на коленях свой мешок, в который он успел напихать немного породы, и смотрел куда-то в сторону пустоши. Судя по выражению его физиономии, мысленно Евграф Ипатьевич уже копал землю. Причём глубоко. Аршина на два ушёл вглубь.

— Евграф Ипатьевич, — позвал я. — Расскажите, как добывать будем. По уму.

Кремнёв моргнул, вернулся с пустоши обратно на лавку и, кажется, только сейчас заметил, что вокруг стоит половина деревни.

— По уму? — переспросил он. — По уму, ваше сиятельство, разрезом тут не возьмёшь. Вы видели, какая там стена? В три человеческих роста. Пласт внизу лежит, под песком. Ежли сверху брать, пустого придётся снять сажени две. Глину, песок. Это ж мужики всё лето одну землю ворочать будут, а до угля едва доберутся. А зимой и вовсе встанут. Земля промёрзнет — её ни лопатой, ни ломом не возьмёшь. Штольнями надобно. От оврага, прямо по пласту, внутрь. Пустое не трогаем, идём сразу по углю. И зимой работать можно. Под землёй мороза нет.

Гарёвка, услышав пугающее «под землёй», дружно охнула.

— Под землю⁈ — испуганно переспросил кто-то из мужиков. — Это ж как в могилу, живьём…

— В могилу, любезный, кладут, — терпеливо пояснил Кремнёв. — А в штольню ходят. Своими ногами. И выходят. Я двадцать лет ходил. Как видите, не помер.

— Ну… не помер-то — это да… Только малясь на юродивого теперича похож… улыбается и улыбается… — раздался громкий шёпот из бабской толпы. Судя по голосу, снова тот пацан, которому за длинный язык уже прилетало.

Мужики оглядели Кремнёва. Сверху донизу. Сажа на лице, репьи на сюртуке, мешок с камнями. Судя по мужицким физиономиям, личный пример Евграфа Ипатьевича показался им не слишком убедительным.

Но меня в этот момент волновало совсем другое. Зимой. Он сказал — зимой.

Зимой у мужика работы нет. Хлеб убран, обмолочен, скотина в хлеву. Сиди на печи да лапти плети. Значит, вот оно, самое активное время. Летом уголь сушится, зимой добывается. А возить его по санному пути — это вообще самое дешёвое, что можно придумать в нынешних условиях. Сани берут больше телеги, и дорога зимой гладкая. То есть начнем прямо сейчас, летом будем совмещать с хозяйственными делами, а потом, к зиме, полностью займемся добычей.

Лепота…

Я посмотрел на Кремнёва с уважением. Он действительно полезный господин. Такой мне нужен. И даже, так думаю, на постоянной основе.

— Но сразу скажу… — Кремнёв вскочил с лавки, бросил мешок и принялся расхаживать передо мной туда-сюда, как маятник.

Мужики дружно подались назад, чтобы освободить пространство «юродивому». А то вот так заразишься от него, будешь потом ходить по деревне и тоже улыбаться.

— Нам нужен лес. — Мухинский шурин остановился и посмотрел на меня. — Непременно строевой. Сосна али ель.

И вот тут, как говорится, приехали. Где ж я ему лес возьму, если папенька его по роковому стечению обстоятельств продал Бутримову?

— А без леса никак? — осторожно поинтересовался я.

— Никак, — категорически отрезал Кремнёв. — Лес нужен, чтобы крепь ставить. Над пластом у вас песок. Песок сам не стоит, он сыплется. Значит, через каждый аршин нужен оклад. Две стойки, верхняк сверху, лежень снизу. Это бревна четыре на сажень. Да жердей ещё на затяжку, чтобы песок промеж окладов не тёк. Сосна нужна, говорю вам. Али ель. Берёзу не берите, она под землёй за год сгниёт. А осина слабая, под песком переломится. И навесы под сушку ставить. И тачки сколотить. И сходни. Для начала, ежли сажен на сто, бревён сотни четыре. А то и пять.

Четыреста бревён. Я мысленно присвистнул.

В принципе, сам-то лес не проблема. Его купить можно. Уже в виде брёвен. В соседних уездах, в казённых дачах, у тульских лесопромышленников. Только для этого нужны деньги. Если считать по самой скромной цене, несколько сотен рублей. В батюшкиной шкатулке осталось семьдесят два рубля и три серебряных целковых. Сорок я отдал Науму на похороны.

Занять? У кого? Папенька уже назанимал. Ещё одна расписка с фамилией Вельяминов — и можно сразу ехать к Тетерину, вручать ему ключи от имения и раскланиваться. Чтобы, значит, не затягивать.

Нет. Не вариант.

Я должен зарабатывать, а не влезать в долги ещё больше. Тем более что уголь — самый отличный вариант заработка.

Он нужен не только моему заводу, а всем, кто нуждается в топливе. Винокурни, сахарные производства, кирпичные сараи. Сейчас все эти граждане используют дрова, которых с каждым годом становится всё меньше, а стоят они всё дороже. То есть на добыче угля могу заработать не только через сахар, но и напрямую.

Я сидел, смотрел на Кремнёва и активно думал. Думалось хорошо, но выхода пока не находилось.

Евграф Ипатьевич подождал ещё немного и, видимо, решил, что граф просто не знает, где взять денег. Это, в общем-то, было чистой правдой.

— На Урале у нас как делали, — вдруг сказал он, глядя куда-то в сторону пустоши. — Заводская контора с углежогами загодя рядилась. Ещё по весне. Давала задаток, а уголь те везли уже по зимнему пути. Так и жили. Углежог на задаток лошадь покупал, дрова рубил, кучи клал. Завод осенью уголь получал. А иначе где ж углежогу денег взять? Он-то, бедолага, не граф.

Я уставился на Кремнёва:

— Повторите-ка, Евграф Ипатьевич.

— Задаток, — пожал плечами тот. — Под будущий уголь. Ежли вашему углю покупатель есть, продайте его вперёд. Возьмите задаток, купите лес, ставьте штольни. А зимой привезёте ему, что запродали. Остальное сверху продадите. Непременно покупатель найдется.

Нет, всё-таки этот человек мне определённо нравится.

Предоплата! Точно! Или как это ещё называли в моей прошлой жизни — аванс под поставку. Покупатель платит сейчас, получает товар потом. Поставщик на эти деньги строит производство. И никаких банков, никаких закладных, никаких тульских поверенных с векселями. Просто два человека договариваются, что одному нужно топливо, а у другого оно есть.

Ну, почти есть. Пока что уголь лежит в земле. Однако это уже детали.

— Глядите, Аркадий Петрович, — продолжил мухинский шурин. — Топливо нынче требуется многим. Винокурням, к примеру. Или вон, под Богородицком молодой граф Бобринский, сказывают, сахарный завод ставит. Лесов у них там не густо, а такой завод дров требует прорву. Ему ваш уголь будет как манна небесная.

В общем-то, Кремнёв на сегодняшний день для меня самая ценная находка. Так я решил, пока он перечислял, с кем можно договориться. И, кстати, да, граф Бобринский, пожалуй, подходит лучше всего. Завод только ставит, значит, с поставщиками топлива ещё ни с кем не повязан. Есть только два нюанса. Первый — Богородицкий уезд это уже не Епифанский. Придётся оповещать Евсея Мартыновича. Второй — запродажная запись без моей подписи силы иметь не будет. А подпись моя до четверга не стоит и ломаного гроша. В четверг мне двадцать один.

Ну, подождём, подождём. Тут, в принципе, совсем недолго осталось.

— Евграф Ипатьевич, — сказал я. — Идея отличная. Так и поступлю. И тут сам собой возникает следующий вопрос. Лес — это хорошо. Рабочие руки тоже. Но мне нужен тот, кто всё организует и будет контролировать. Заведовать разведкой, штольнями, крепью, сушкой. Предлагаю сию должность вам. Жить, правда, придётся здесь, в Гарёвке. При пустоши. Жалованье тоже само собой будет. Триста рублей в год. Ассигнациями. Избу вам предоставим, харчи за мой счёт.

Кремнёв посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное.

— Триста… — пожевал он губами.

Я, честно говоря, приготовился торговаться. Подумал, сейчас начнёт требовать четыреста, а то и пятьсот.

— Триста — много, — заявил мухинский шурин. — Казна мне двадцать лет меньше платила. И то, бывало, по полгода задерживала. Двести хватит. Только изба чтобы с полками. Для образцов. И чтобы бабы в нее не совались.

— Чем вам бабы не угодили? — машинально спросил я, пытаясь попутно понять логику Евграфа Ипатьевича. Пожалуй, таких торгов в моей жизни ещё не бывало, чтобы ставки шли не на повышение, а на понижение.

— Всё время образцы с места на место перекладывают и выметают, — горько сказал Кремнёв. — Я им говорю — это ж образцы. А они одно по одному — сор. Бестолковые, ваше сиятельство. Потому и не женюсь. Больно муторное это дело, когда жена имеется. Вон, на шурина моего гляньте.

— Будет вам изба с полками. И мести там никто не станет, — пообещал я. — А жалованье — триста. Не спорьте. Человек, на котором всё дело держится, копейки считать не должен.

Кремнёв открыл было рот, но, видимо, нашел мои доводы разумными и закрыл обратно.

— Только жалованье — с первой продажи, — честно предупредил я. — Сейчас платить нечем.

— Говорю же, казна по полгода задерживала, — повторил Кремнёв, пожав плечами. — Я привычный.

На том и порешили.

Потом начал договариваться с мужиками. Вернее, договорился Данила, а я только кивал. Трое парней — Прошка, Ерёма и Ванька Косой — с понедельника поступали в распоряжение Кремнёва. В барщинные дни, как и положено, им на помощь будут выделяться еще пятеро. Остальные гарёвские останутся на пашне. Сенокос и жатву никто не отменял.

Под жильё Кремнёву староста отвёл пустую избу на краю деревни, ближе к пустоши. Изба оказалась крепкая, только печь надо перебрать. Полки обещали сколотить к приезду.

Сам Евграф Ипатьевич обещался прибыть в Гарёвку на постоянное жительство через три дня. Сначала нужно было вернуться к Мухиным. Собрать камни, книги, молотки, свои стекляшки. Предупредить сестру. И, надо думать, объяснить Никанору Ильичу, как это шурин за одно утро обрел и работу, и зарплату, и даже собственную избу.

— Подвезти вас? — предложил я.

— Пустое, — отмахнулся Кремнёв. — Пешком пройдусь. Люблю, знаете, прогуляться. Тут недалеко. Напрямки, через поля.

Судя по репьям на его сюртуке, «напрямки» он понимал буквально.

Из Гарёвки мы выехали, когда солнце уже перевалило за полдень. Бабы провожали тарантас до самой околицы. Махали, правда, не мне, а Сеньке. Как ни крути, но он сегодня стал гвоздем программы.

Слуга сидел на облучке прямой, довольный, и кивал направо и налево с таким видом, будто лично изгнал с пустоши всю нечистую силу уезда.