Глава 12 · Под лежачий камень вода не течет. А если потекла, надо проверить, не украли ли камень

До церкви дошли минут за десять. Агафья всю дорогу держалась впереди и шагала так решительно, будто вела нас не к батюшке, а брать крепость. Встречные бабы на всякий случай сходили с дороги. Мужики снимали шапки. Передо мной, конечно. Но смотрели при этом почему-то на няньку.

Церковь стояла запертая. Ни колокольного звона, ни народа на паперти.

— Наум, — повернулся я к денщику. — А разве сейчас не должна служба идти?

Старый вояка глянул на меня искоса. Судя по этому взгляду, я в очередной раз ляпнул что-то не то.

— Никак нет, ваше сиятельство. Это в городе да по монастырям кажный день служат. А у нас обедня по воскресеньям да по праздникам. Ну и ежли кто закажет — за упокой там, за здравие. А вечером всенощная будет, к воскресенью. — Наум помолчал и добавил: — Опять же, барщинный день. Народ и так с утра… — он многозначительно глянул в сторону усадьбы, — чем угодно занимался, только не работой. Это ежли каждый день в церковь ходить будут, совсем по миру пойдём.

Я с умным видом покивал. Мол, конечно-конечно, всё так и есть. Про себя подумал: надо быть всё же аккуратнее в высказываниях.

Вопрос Науму, конечно, показался странным, но, к счастью, он списал его на Аркашкину дурь. Прошлую. Когда графёнка, кроме карт, женщин и выпивки, ничего не интересовало. По крайней мере, расписание церковных служб точно.

Однако особенности нового быта нужно запоминать. Иначе рано или поздно вляпаюсь в жир ногами. Спрошу не то и не у того.

Жил отец Никодим тут же, за церковной оградой, шагах в двадцати от храма. Домик у него оказался маленький, в три окошка. Подозреваю, сам батюшка помещался в нём с трудом, а гостям места не оставалось вовсе. Поэтому мы постучали и скромно приготовились ждать у крыльца.

Вышел отец Никодим не сразу. Сначала в доме что-то скрипнуло, потом охнуло, потом створка распахнулась, и в проёме появились борода и живот. В бороде, как и в прошлый раз, застряли крошки. Не знаю, как там со службой, а насчёт еды батюшка явно придерживался чёткого графика.

Следом за бородой и животом показался весь отец Никодим. Крыльцо под ним жалобно скрипнуло и, по-моему, слегка прогнулось. Наум на всякий случай отступил на шаг.

— Ваше сиятельство… — Батюшка вздохнул так, будто к нему пришёл кредитор за взысканием долга. — Чем обязан?

Объяснил я коротко. Нужна исповедная ведомость. По всему приходу. Кто где живёт, кому сколько лет.

Отец Никодим задумался. Он думал и смотрел на меня, я ждал и смотрел на него. Агафья с Наумом переминались с ноги на ногу, ожидая результата. Секунд через десять батюшка пришёл к какому-то решению и вздохнул снова. Ещё печальнее.

— Беловую, ваше сиятельство, по весне в консисторию отправили. Через благочинного. — Слово «благочинный» он произнёс вполголоса и покосился в сторону выхода с церковной территории. Будто этот самый благочинный мог в любую минуту выскочить из-за угла храма. — А черновая при мне. Только на руки её отдавать, оно, знаете ли…

Батюшка многозначительно поиграл бровями.

— Ну так пусть дьячок перепишет, — предложил я.

Лицо отца Никодима посветлело. Ругаться с барином из-за ведомости ему не хотелось. Нарушать правила не хотелось ещё больше. А тут и барин доволен, и благочинному предъявить нечего. Да и трудиться придётся не батюшке, а дьячку. Всё сложилось как нельзя лучше.

— А вот так, пожалуй, да, — согласился священник. — Так, пожалуй, можно. Ко вторнику сделаем, ваше сиятельство.

Вторник так вторник. Три дня как-нибудь переживу.

Только я собрался поблагодарить, как вперёд протиснулась Агафья.

— Батюшка, ты мне вот что скажи, — потребовала она без всяких предисловий. — Дед Савелия, что на Выселках. Помер?

— Помилуй Бог, — удивился отец Никодим. — Живой. Я ему на прошлой неделе правнука крестил. Он сам и держал.

Наум хмыкнул и торжествующе покосился на няньку.

— Так то на прошлой неделе, — не сдавалась Агафья. — А нынче уже суббота.

Дался ей этот дед. Прямо мания какая-то. Думаю, дело уже не столько в человеке, сколько в принципиальном желании няньки быть правой. Сдаётся мне, она того несчастного деда сейчас собственноручно прикопала бы. Лишь бы переспорить денщика.

— Агафья… — прогудел отец Никодим и с укоризной покачал головой. — Ты неужто думаешь, в этом приходе кто-то без меня помереть может? Нехорошо…

Нянька смутилась и быстренько сдала назад. Спряталась за мою спину.

— Ежли тебе так лучше, так пущай будет помершим… — тихо буркнул Наум. — Только от людей отстань уже.

Я поблагодарил отца Никодима за помощь. Он благодушно улыбнулся в бороду и тоже меня поблагодарил. За пожертвование, которое вот-вот граф Вельяминов сделает родному приходу. Как раз во вторник. Когда придёт за переписанной ведомостью.

Пришлось сделать вид, будто слух мой внезапно стал совсем слабеньким, и попрощаться. Батюшка, видимо, исключительно волнуясь о моём здравии, предложил проводить нас до самой калитки. Стало понятно: разговор о пожертвовании не окончен. А мне не то чтобы жалко, я пока если и могу пожертвовать, так это только пресловутую Сенькину кочергу. Вопрос с деньгами пока не решён.

Только наша процессия двинулась к выходу с территории, со стороны церкви донёсся стук.

Тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.

— Это что за непотребства? — нахмурился священник.

Он резко сменил направление и двинул к храму. Я, недолго думая, за ним.

— Аркашенька, соколик, — тут же запричитала Агафья, — ты-то куда? Тебе оно зачем надобно?

— Имение моё, приход на моей земле. Это называется ответственность, — пояснил я няньке.

При этом мне пришлось ускориться, чтобы угнаться за батюшкой. Он внезапно развил совершенно удивительную для своей комплекции скорость. Стук усилился и доносился с той стороны церкви, которую мы не видели. Думаю, отец Никодим на полном серьёзе решил, что кто-то посягает на его храм. А такого он допустить не мог.

— Аркашенька! — не унималась нянька, еле-еле поспевая следом. — Тебе ж стервец исправник велел беречься! А ну как там убивец или душегуб…

— Чего он там делает? — оглянулся я через плечо. — Об церковь лбом бьётся и просит помощи в своём душегубном деле? Агафья, не сочиняй.

Мы обогнули храм. Впереди нёсся отец Никодим, за ним я, следом Наум и причитающая нянька.

У северной стены, на корточках, сидел Евграф Ипатьевич Кремнёв. Мухинский шурин сосредоточенно постукивал молоточком по фундаменту. Рядом на траве лежал знакомый холщовый мешок. Сапоги Кремнёва покрывала пыль по самые голенища, на сюртуке висело с десяток репьёв. Такое чувство, что до Столпово он не шёл, а катился. Кубарем. Через все поля и овраги уезда.

— Святый Боже… — выдохнул отец Никодим. — Храм… молотком…

Кремнёв даже не обернулся. Он как раз отколол крошку камня, поднёс к самому носу, достал из кармана свою стекляшку в медной оправе и принялся изучать.

— Известняк, — сообщил громко мухинский шурин. — Здешний. Хороший камень. А вот известь недожгли. Раствор сыплется. Лет через десять угол поведёт.

Батюшка открыл рот, собираясь, видимо, предать богохульника анафеме, но после слов про угол осёкся. Подошёл ближе. Посмотрел на угол. Потом на Кремнёва. Священный ужас медленно уступал место хозяйственному интересу.

— А ежли подмазать? — осторожно поинтересовался отец Никодим.

— Перекладывать, — отрезал Кремнёв. — Только перекладывать.

Отец Никодим вздохнул и перевёл взгляд на меня. Со значением. Так понимаю, помимо предстоящего пожертвования меня ещё и к ремонту храма приписали.

Кремнёв наконец соизволил оторваться от стены. Поднялся, отряхнул колени и посмотрел в мою сторону.

— Ваше сиятельство, — сказал он вместо «здравствуйте». — А я вас ищу. Пришёл в имение, сказали — барин в церкви.

— Верно сказали, Евграф Ипатьевич. Только у меня вопрос. Вы как тут оказались? Мы вроде бы о встрече не договаривались.

— В ваших словах присутствуют два вопроса, — с невозмутимым лицом ответил Кремнёв. — Пожалуй, начну с первого. Как? Пешком. Теперь второй. Не договаривались? Как же не договаривались, Аркадий Петрович? Вы давеча сказали — покажу. Вот я и пришёл. Показывайте вашу пустошь.

— На Горелую собрались⁈ — Агафья ахнула, прижала руки к груди, а потом подскочила и вцепилась мне в рукав. — Аркашенька, соколик, не ходи туда! Место там нечистое!

— Место там прекрасное, — сухо поправил её Кремнёв. — И даже замечательное. Ежли я не ошибаюсь, а такое исключено, там имеются залежи бурого угля.

— Одно другому не мешает, — отрезала нянька. — Хучь уголь ваш, хучь нет угля. А место проклятое. Люди сказывают…

— Агафья! — вскинулся отец Никодим. — Ты пошто глупости людские слушаешь?

Я с уважением посмотрел на батюшку. Ну надо же. Священник у нас, оказывается, с адекватным, практичным мышлением.

— Ту пустошь я ещё при графе трижды ездил освящать, — продолжил отец Никодим. — Нету там уже ничего проклятого. Всё святой водицей окроплено.

А, нет. Насчёт адекватного и практичного мышления я поторопился.

Следующие десять минут вся наша компания дружно обсуждала важный и, как оказалось, животрепещущий вопрос: брать или не брать с собой святую воду, чтобы окропить проклятое место в четвёртый раз. Отец Никодим и Агафья настаивали, что непременно надо. Мы с Кремнёвым крепко верили в полезность бурого угля и отсутствие всяких чертей. Наум тактично воздержался.

По итогу, когда дебаты зашли в тупик, было решено прихватить с собой водицы. Причём решено благодаря Кремнёву.

— Ваше сиятельство, да возьмите, раз предлагают. Иначе мы от вашей Агафьи вовек не отделаемся, — тихонько посоветовал он мне.

Неожиданно разумный оказался у Мухина шурин. И не подумаешь, что почти родственники. Хотя, если учитывать степень их родства, которая весьма условная и связана с супругой Никанора Ильича, можно не удивляться.

Отец Никодим отправился за водой. Вернулся он ещё минут через десять. Крошек в бороде заметно прибавилось.

Агафья взяла у священника склянку, вручила мне. Перекрестила, потом, подумав, перекрестила и Наума, который должен по заветам Пряникова отправиться со мной. Кремнёва крестить не стала. Похоже, так и не простила ему блюдце.

Ещё через полчаса мы уже тряслись в тарантасе. На облучке сидели Тимофей, Наум и зажатый между ними Сенька. Слуга категорически отказался отпускать барина без своего пригляда. На лавке устроились мы с Кремнёвым.

Позавтракать я так и не успел. А потому рядом с мухинским шурином лежал узелок с завёрнутыми в него пирогами, тут же стояла крынка киселя.

Ехали минут сорок. Первые пять я молчал. Остальные тридцать пять жалел, что открыл рот и по наивности поинтересовался, отчего на дороге такая красная глина. Забыл, как Мухин рассказывал о любви шурина ко всяким породам.

Говорил Евграф Ипатьевич долго, ровно и, надо признать, очень нудно. Сначала про железо. Потом про болотную руду и обжиг. Что под пашней у меня известняк, под известняком глина, а под глиной ещё что-то, до чего никто не докапывался, но вот лично он, если бы дали волю, непременно докопался бы. На ухабах Кремнёва подкидывало, он замолкал буквально на пару секунд, но тут же возвращался к лекции. Ровно с того места, на котором остановился.

В какой-то момент я начал подозревать одно из двух: либо после сегодняшней поездки начну сам разбираться во всей этой геологической ерунде, либо вот-вот взвою с тоски. Однако виду не показывал. Просто кивал с умным видом и поддакивал. Я вообще в последнее время постоянно киваю.

А ещё с каждой пройденной верстой становилось понятно, что нянькины пироги мне не достанутся.

Кремнёв увлёкся своим рассказом настолько, что сам не заметил, как начал по одному вытаскивать их из узелка и активно поедать. При этом он ухитрялся и кусать ароматное тесто, и говорить одновременно, совершенно не сбиваясь с ритма повествования.

Когда рука мухинского шурина в очередной раз нырнула в узелок и ничего там не нашла, Евграф Ипатьевич замолчал. Посмотрел на опустевшую тряпку, сиротливо повисшую на лавке, потом перевёл растерянный взгляд на меня.

— Пироги были? — уточнил он.

— Были, — подтвердил я. — Шесть штук.

Кремнёв подумал, посопел, затем констатировал очевидный факт:

— Стало быть, съел.

Сказано это было без малейшего раскаяния. Дальше снова началось про глину. Только уже не нашу, а в соседней губернии. Я как бы не особо этим интересовался, но мухинского шурина уже было не остановить.

Когда тема земли исчерпала себя полностью, он перешёл на подковы. Уставился на правую лошадь, затем сообщил, что подкова у неё стёрта с наружного края, а железо дурное, с пережогом.

Тимофей обернулся. Молча поглядел на Кремнёва. Похоже, выпад в сторону лошадиных подков кучер принял на свой счёт. После этого колдобин на дороге почему-то стало больше. Я, честно говоря, заподозрил злой умысел. Слишком довольно кучер оглядывался назад каждый раз, когда Кремнёв с громким охом подлетал вверх, а потом бился тощим задом о лавку.

Наконец выкатились на луговину. Тимофей натянул вожжи.

— Приехали, ваше сия…

Договорить он не успел. Кремнёв уже выскочил из тарантаса и замер, уставившись в сторону оврага. Затем сорвался с места и шустро рванул к жжёной земле. Я пошёл вслед за ним. Быстро пошёл. Учитывая, какие ненадёжные склоны, не хотелось бы, чтобы родственник Никанора Ильича свалился вниз и что-нибудь себе сломал. А такая перспектива вполне возможна. Потому как Кремнёв натуральным образом нёсся вперёд и под ноги себе не смотрел. Ещё на подходе к оврагу пару раз чуть не улетел носом вперёд.

Евграф Ипатьевич дошёл до края. Замер. Огляделся. Лицо у него сделалось такое, будто он всю свою жизнь мечтал оказаться именно на этом месте.

— Ваше сиятельство, — сказал мухинский шурин, не оборачиваясь. — Отчего не предупредили, что так много?

Я как раз догнал этого фанатичного любителя пород, остановился у него за спиной.

— Так говорил. Пустошь большая.

— Пустошь — это когда ничего нет, — назидательно произнёс Евграф Ипатьевич. — А тут всё есть.

Сзади послышались осторожные шаги. Я обернулся. К нам подкрадывался Сенька. Именно подкрадывался. Склянка с водой была зажата в его левой руке, правая уже приготовилась креститься. Склянку, кстати, слуге вручила Агафья. После того, как отняла ее у меня.

Нянька рассудила так: раз Арсений поехал с барином, пусть сделает хоть что-то полезное. Например, стережёт святую воду и заодно потом проконтролирует, чтобы его сиятельство, прежде чем спускаться в овраг, непременно его освятил.

Я нахмурился, погрозил Сеньке пальцем. Мол, не лезь и не мешайся. Сенька сделал самый невинный вид, на который был только способен, но склянку не убрал. Правую руку тоже не опустил.

— Идёмте! — радостно выкрикнул Кремнёв. Ему на наши с Сенькой перегляды было совсем плевать.

Мухинский шурин сел на край оврага, оттолкнулся и съехал вниз. На собственном заду. Внизу поднялся, отряхнулся и снова замер, изучая восторженным взглядом жжёную землю.

Я полез, как в прошлый раз. Боком, мелкими шажками. Сеньке велел оставаться наверху и вообще никуда не спускаться.

— А как же святая вода, Аркадий Петрович? — тоскливым голосом поинтересовался Арсений.

— А что с ней? — удивился я. — Вон она, в пузырёчке. Стой и стереги, как велено.

Когда оказался внизу, Кремнёв уже топтался у подмытой стены.

Потом достал молоток и принялся стучать. По глине. По песку. По чёрному. Отколол, разломил, поглядел в стекляшку. Приложил к пласту рукоятку молотка. На рукоятке, как выяснилось, были насечены вершки.

— Аршин с четвертью, — сообщил он. — Вы говорили — локоть.

— На глаз прикидывал.

Кремнёв вытащил из кармана книжечку, огрызок карандаша и что-то записал.

— Что вы там пишете? — поинтересовался я.

— Что его сиятельство ошиблись вдвое. — Кремнёв спрятал книжечку обратно. — Для порядку.

Потом подошёл к ручью, присел, пялился на него почти минуту. Встал на ноги и гордо сообщил:

— Аркадий Петрович, полностью подтверждаю свои предыдущие слова: уголь и есть. Бурый.

— Евграф Ипатьевич, — сказал я. — Вы уж простите. Но торф тоже чёрный. И тоже горит. Может, всё-таки проба какая?

Кремнёв посмотрел на меня с сочувствием.

— В гостиной я вам сказал: пробы не надобны. Там кусок был. — Он кивнул на стену. — А тут пласт.

Почему пласт почетнее, чем кусок, осталось для меня загадкой. Но спорить с человеком, у которого в руках молоток, я не рискнул. Да и потом, из нас двоих только Евграф Ипатьевич работал на Урале. Я там всего лишь пролетал по делам, и то аж в двадцать первом веке. Куда тут спорить.

— Хотя знаете… — Кремнёв обернулся, посмотрел на меня с подозрительной радостью. — Пробу можно и провести.

Честно говоря, выглядел он при этом таким счастливым, что мне стало как-то не по себе. Фанатики в любом их проявлении — люди опасные.

Проба оказалась простая. Кремнёв наломал по склону сухих стеблей, сложил на галечнике кучкой и достал огниво. Искру высек с первого удара.

Я на всякий случай отступил на пару шагов. Открытый огонь меня нервирует. А открытый огонь на залежах того, что горит само, нервирует вдвойне. Из всей Тульской губернии для костра Евграф Ипатьевич выбрал единственное место, которое и без постороннего вмешательства может вспыхнуть.

Кремнёв положил на огонь несколько чёрных кусков. Те зашипели. Потом задымили. Дым пошёл жёлтый и потянулся вверх, из оврага.

— Бар-и-ин! — донеслось сверху. — Пошто чертями пахнет? Неужто…

— Сенька! — рявкнул я на слугу. — Не чертями, а серой.

— Сера и есть, — согласился Кремнёв. — Колчедан в пласте. От него и дым жёлтый. И вода рыжая. И трава не растёт.

— Вот! — обрадовался сверху Сенька. — Сера! А сера у кого? У чертей и есть!

— Сера в колчедане, — терпеливо повторил Кремнёв.

— Стало быть, черти в колчедане сидят, — заключил Сенька.

Правда, судя по его озадаченной физиономии, что такое колчедан, он слабо представлял, но заведомо настроился: ничего хорошего в нём нет.

— И дым по оврагу от него же, — задумчиво добавил шурин, глядя на огонь. — Пласт сам тлеет, ежли ему воздуху дать. Потому и Горелая.

Кремнёв снова подошёл к склону, отколол кусок поглубже, из самой середины пласта, и сунул мне в руку.

— Взвесьте.

Кусок оказался тяжёлым. Плотным. На изломе блестел. Вот теперь это хотя бы отдалённо на самом деле напоминало уголь.

— Жару даёт. — Кремнёв вернулся к нашему пробному костерку, подержал над огнём ладонь. — Сырой, конечно. Сушить надо, месяц-другой. Печи под него перекладывать. Но гореть будет.

Печи… Чёрт. Точно. Ерофеич складывал их под дрова. Придётся менять. Дармовое топливо того стоит.

Пока уголь дымил, Кремнёв прошёлся вдоль стены. Шагов через тридцать остановился и поманил меня молотком.

В склоне темнела яма. Оплывшая, по краям заросшая. Чуть дальше — ещё одна.

— До вас копали, — сказал шурин. Не спросил, а конкретно обозначил.

— Да, — кивнул я. — Осенью. Какие-то господа. Мужики их за землемеров приняли.

— Землемеры ям не роют. — Кремнёв провёл ладонью по краю. — Горный человек ставил. По линии пласта. Знали, что ищут.

— Много его тут, угля? — спросил я.

Кремнёв обвёл молотком пустошь. От края до края.

— Ежли под всей плешью так лежит — вам хватит. И сыну хватит. А внуки пусть сами себе ищут.

Попробовал прикинуть. Восемьдесят десятин. Пласт в аршин с четвертью… Цифра выходила приличная.

Мы ещё побестолковились у тлеющего угля, потом затушили огонь и полезли наверх. Теперь Кремнёв полз на коленях, одной рукой цепляясь за жухлую траву. Я страховал его сзади, а соответственно тоже карячился, как краб. Не хватало ещё, чтобы мухинский шурин свернул себе шею.

В итоге вылезли мы из оврага чёрные, грязные и реально похожие на чертей.

Сенька, увидев, во что превратился барин, побелел. Шагнул вперёд. И выплеснул на меня всю воду. Разом.

— Ты что творишь, дурень⁈ — прибалдел я от такой «заботы».

— Дык на всякий случай, Аркадий Петрович! — Сенька прижал пустую склянку к груди. — В тот раз вы просто спускались, а в этот земельку ковыряли да огонь жгли. А ну как это приманит чер…

Слуга поймал мой раздражённый взгляд и моментально замолчал, проглотив половину слова.

— А ну стоять! Стоять, говорю!

— Держи их!

Крики раздались крайне неожиданно, со стороны Гарёвки. Оттуда по луговине бежали мужики. Человек пять. Причём двое с вилами. По старой русской традиции вилы в руках мужиков — тревожный признак.

Впереди быстрым широким шагом шёл Данила.

Узнал он меня только на подходе. Оно и понятно. Графья в таком виде по своим землям не ездят. А вид у меня был крайне необычный. Лицо всё в копоти, сюртук грязный, шляпа примялась.

— Ваше сиятельство… — удивился староста.

Остановился в нескольких шагах от нас. Снял шапку.

— Аркадий Петрович, вы велели: ежели на пустоши чужой объявится, с лопатой али без, сразу докладывать. Детишки сказали, что к пустоши экипаж подъехал, ну мы и побежали сюдой. Думали, снова чужие. Хотели, прежде чем докладывать, поймать супостатов. А тут вы… ну… Вот. Докладываю. Чужой.

Староста кивнул в сторону Кремнёва.

— Это мой чужой, — успокоил я Данилу. — Но за бдительность хвалю. Продолжайте в том же духе. Земля эта оказалась ценная, а потому очень мне нужная.

— А дымило пошто? — спросил староста. — Мы видали, дым был.

— Горит, — ответил Кремнёв, загадочно улыбаясь и глядя в одну точку. — Хорошо горит.

Мужики за спиной у Данилы дружно перекрестились.

— Не бойтесь, люди добрые, — важно кивнул Сенька. — Святою водичкой полили. Теперича чертей не будет.