Глава 11 · Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибет

Утро субботы началось достаточно бодро.

Проснулся я на рассвете. Сам, без всякой Агафьи. Видимо, Аркашкин организм за минувшую неделю понял: выспаться нормально в этом доме всё равно не дадут, так лучше не ждать появления старой няньки, а встать самому. Нервы будут крепче.

Из-за двери доносился мерный храп. Сенька снова ночевал на пороге в обнимку с кочергой. Он во что бы то ни стало вознамерился доказать свою полезность любым способом. Желательно спасти барскую жизнь. Слуга, по-моему, ждал появления убивца уже не со страхом, а с надеждой. Сильно Арсения задел тот факт, что и Пряников, и Агафья категорически отказывались видеть в нём барского защитника. Как дети малые, честное слово.

Сполз с кровати, натянул портки и рубашку. Свечу зажигать не стал. Во-первых, в начале июня светает рано. Комнату уже заливал мягкий солнечный свет. Во-вторых, открытый огонь в его любых проявлениях меня, как человека, привыкшего к электричеству, сильно нервирует. Так и кажется: уйду, забуду потушить — в итоге всё сгорит к чертям собачьим.

Книги Прова Матвеича лежали на сундуке, где я их вчера оставил. Сел к окну, принялся изучать.

Первым делом, как водится, разобрался в системе. Пров Матвеич вёл записи грамотно, надо признать. Барщинную — по неделям: кто наряжен, кто вышел, кто нет и почему. Оброчную — по тяглам, сколько с кого причитается. И амбарную. Хлеб, сено, овёс. Что пришло, что ушло.

С амбарной и начал.

Списывал хозяйское добро Пров Матвеич аккуратно. Чисто, ровно, с обозначенными числами. Причина списания почти везде стояла одна и та же.

«Мышами поедено ржи — двенадцать четвертей».

Ну, допустим. Амбар, рожь, мыши. Бывает.

«Мышами поедено овса — двадцать четвертей».

Тоже бывает. Если мыши сильно голодные.

«Мышами поедено сена — сорок пудов».

Тут я задумался. Мышь, которая сжирает сорок пудов сена, по всем приметам должна быть размером с хорошую корову.

Дальше пошло ещё веселее. Пенька, солод, верёвки — если верить записям управляющего, всё пожрали оголтелые грызуны.

«Мышами поедено дёгтю — полведра». «Хомут ременный — один».

В общем-то, у нас не усадьба, а локальная аномалия. Мыши тут жрут, как табун лошадей. И не привередничают, кстати. Попался хомут — сойдёт и он. Да уж… Фантазия у Прова Матвеича была не шибко богатая. Мог бы прикола ради хоть раз мышей заменить на что-то другое. Коты, собаки, да хоть черт с рогами. Всяко было бы поинтереснее.

Закрыл амбарную книгу, взялся за барщинную.

Тут картина оказалась не менее занятная. Против каждого двора по неделям стояли пометки: вышел, не вышел, сколько дней. А против одного имени из недели в неделю повторялось одно и то же слово.

«Болен».

Естественно, это был сам Лука Пафнутьев.

Посчитал недели. За три года — сто пятьдесят шесть. Прибаливал староста ровно каждую.

Крепкий товарищ, однако. Другой бы при такой частоте болезни давно помер. А этот, поди ж ты, живее всех живых.

Взял третью, оброчную.

За Гарёвкой числилось двести сорок десятин пашни. Всё как есть, без разбору. А на межевом плане из этих двухсот сорока восемьдесят закрашены серым. То есть неудобная земля — треть всей гарёвской территории. Но повинность мужики несут за всю.

Причём Пров Матвеич даже не особо заморачивался какими-то пояснениями. Решил так — и всё тут. А кто поспорит? Граф не лезет. Мужики в бумагах не смыслят. Да, понимают, что их обирают, но кому жаловаться? Барину? Так он же вроде и обирает.

Ладно. С Гарёвкой будем решать. Пустошь вычту, сделаю как должно. А сейчас надо разобраться с хворым Лукой. Тем более Столпово под боком — даже ехать никуда не надо.

Я промаршировал к двери, выглянул в коридор. Сенька спал возле порога, кочергу прижимал к груди.

— Подъём, караул!

Слуга в одну секунду подскочил на месте, замахнулся своим грозным оружием и только потом открыл глаза.

— Где⁈ — Он бестолково таращился на меня, на пустой коридор, на открытую дверь.

— Нигде. Ты как меня охранять собрался, герой? Если барин уже встал, а тебе сладкие сны видятся?

— Дык я не сплю, ваше сиятельство, — натурально обиделся Сенька, пытаясь при этом сдержать предательский зевок. — Я глаза прикрыл. Чтоб убивец думал, что сплю, и подходил посмелее. Тут-то его и повяжу…

— Мммм… — Я окинул слугу оценивающим взглядом. — А храпел зачем? Приманивал убивца? Как селезня на уточку? Хватит ерундой заниматься. Беги в село, к старосте. Скажи — его сиятельство зовёт. Перепись затевает. Всех столповских переписывать будет.

Сенька моргнул, переваривая услышанное. Потом сообразил, что ему, как персоне особо приближённой, сообщили новость первому, расцвёл, расправил плечи.

— Всё сделаем, Аркадий Петрович! Прямо сейчас и побегу!

— Кочергу только оставь, дурень, — крикнул ему вслед. — Ты с ней не на охранника похож, а на клоуна. Права Агафья.

Сенька затормозил. С тоской посмотрел на кочергу. Прислонил её к стене. Бережно, как ружьё. И только после этого убежал.

Ушёл он около шести. Я ещё час, может, чуть больше, сидел над книгами Прова Матвеича. Прикидывал, сколько он наворовал с помощью своих прожорливых мышей. Выходило прилично.

Жаль, гадёныш помер. Я бы с него шкуру спустил. Ну, тыришь ты помаленьку, так хоть не наглей. А Сычёв, особенно за последний год, если судить по записям, обнаглел в край. В некоторых местах даже грызунов упоминать перестал. Просто «убыло», и всё.

Отвлёк меня от чтения гул. Сначала негромкий, потом всё сильнее, будто под окнами кто-то растревожил улей. Первые минут пять игнорировал этот шум, мало ли что во дворе происходит. Может дворовые дела на сегодня обсуждают. Потом всё-таки не выдержал, встал, подошёл к окну. И обалдел.

Двор был забит людьми. Целиком. Людей оказалось так много, что перед крыльцом они уже не помещались и большей своей частью стояли за воротами.

— Это что за хреновина… — высказался я вслух.

Потом на всякий случай протёр глаза. Люди никуда не исчезли.

Впереди стояли мужики, за ними бабы, за бабами ребятня и старики. Деды опирались на палки, младенцы орали на руках у матерей. Все в праздничном, будто на Троицу: у мужиков чистые рубахи, у баб платки с узором. Тут же, рядом, топтались коровы. Штук пять. Вид у коров был сильно озадаченный.

Я осторожно приоткрыл раму. С улицы тут же донеслись обрывки разговоров:

— … а пошто переписывать-то?

— Известно пошто. В солдаты.

— Всех, что ли?

— Сенька сказывал — всех.

— И баб?

— И баб.

— И коров?

Наступила пауза. Крестьяне дружно озадачились решением вопроса, может ли барин отправить коров в армию.

— Не, коров не должны… — неуверенно высказался самый разумный.

— А чего ж тогда Митька свою привёл? И Васятка, и Тихон…

На этот вопрос ответа не нашлось, и все ещё громче начали обсуждать судьбу домашней скотины.

Впереди толпы, ближе всего к крыльцу, мельтешил мужичок в синем кафтане. Невысокий, кругленький, с бородкой клинышком. Улыбка у него была такая сладкая, что сразу захотелось дать ему в морду. Сразу видно — гнида. В глаза улыбается, а сам в спину плюнет.

Гадать, кто таков, не пришлось. Судя по вчерашнему рассказу Агафьи и Наума, мужичок — это тот самый Лука Пафнутьев сын.

Тут же, в толпе, суетился ещё один крестьянин. Высокий, сутулый, в будничной рубахе. Время от времени он молча передвигал то бабу, то пацанёнка, чтобы те стояли друг за другом, в ряд, и не создавали беспорядок. Народ с сутулым не спорил, перемещался, куда он велел. За поясом у «командира» торчала какая-то палочка.

Я пригляделся внимательнее. Оказывается, крестьяне выстроились не абы как, а по чёткой схеме. Мужики отдельно от баб, бабы отдельно от детей, старики с краешку. Вот эту схему сутулый и старался держать под контролем.

— Совсем звезданулись… — обрадовал я сам себя и, на ходу натягивая сюртук, рванул вниз.

Зачем в усадьбу припёрлись сельчане, пока не понимал. Но хорошего в этом явно ни черта не было. Судя по толпе, там человек триста, не меньше. Учитывая, сколько мужиков значилось в сказке, да если к ним добавить женщин и детей…Вот оно и выходит — ко двору явилось все село.

Возле крыльца уже стоял Наум. Денщик, в отличие от меня, удивлённым не выглядел. Наоборот. На строй он смотрел с явным профессиональным одобрением. Единственное, что Науму не нравилось, — коровы. Каждый раз, когда взгляд старого вояки натыкался на скотину, он хмурился и качал головой. Коровы в строй, по мнению денщика, не вписывались.

Тут же крутился Сенька, довольный и счастливый.

— Всех привёл, барин! Как велено! — радостно возвопил он, заметив мою персону.

Я остановился, обвёл взглядом двор. Толпа в ответ дружно, будто сговорившись, поклонилась. Все, кроме коров. Те вообще не понимали, на кой чёрт их притащили к барскому крыльцу.

— Арсений… — Я задумчиво посмотрел на слугу. — Было велено позвать старосту…

— Дык он и пришёл, — согласился Сенька. — А с ним все. Вы ж сами сказали — всех переписывать. Как же без людей переписывать?

Нет, Сенька явно не понимал. Более того, искренне верил, что поступил правильно, и был по этому поводу безмерно счастлив. Я сделал в голове очередную пометочку: задачи местным надо ставить так, будто объясняешь их ребёнку. Чётко, конкретно, с определением сути во времени и пространстве.

Мужичок в синем кафтане тем временем двинулся мне навстречу. Он мелко семенил, ухитряясь каждый шаг сопровождать очередным поклоном, и попутно выкрикивал фразы:

— Ваше сиятельство! Батюшка наш! Все тут, кормилец! Все до единой душеньки, как велели! И коровушек пригнали, ежли надобно! Токма не всех. Остальные уже на выпас ушли. А ежли не надобно, так тех, кто пригнал, накажем.

Староста дошёл до меня, остановился, перевёл дух. Видать, уморился, сердешный. Сложил руки на животе и принялся поедать меня преданным взглядом. Ждал, что барин сейчас похвалит его за такое невиданное усердие.

— Лука, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У меня созрел вопрос… А скажи-ка, если ты всех пригнал в усадьбу, в поле сейчас кто работает?

Пафнутьич растерялся. Такого поворота она явно не ожидал. Староста моргнул, оглянулся на толпу, потом снова уставился на меня.

— Дык… все тут, ваше сиятельство! — радостно доложил он. — Для переписи прибыли! Значится, никто не работает.

Я несколько секунд изучал счастливое лицо Пафнутьича, искал на нем признаки ума и сообразительности. Не нашел. Так-то, между прочим, сегодня барщинный день. Пар пахать, яровые полоть надо. В июне каждый час дорог. Это даже мне, человеку далекому от сельского хозяйства, известно.

И что сделал староста? Снял с работы всё село, нарядил в праздничное и пригнал к барскому крыльцу. Либо он неимоверно тупой, либо хитёр до безобразия.

— Ладно… — Я обвёл взглядом толпу крестьян. — И сколько у нас в Столпово народу?

— Все, ваше сиятельство! — с готовностью отрапортовал Пафнутьич.

— Сколько — все?

Староста задумался. Сильно задумался. Посмотрел на односельчан так, будто видел их впервые в жизни, пошевелил губами.

— Дык… — выдал он наконец. — Сколько есть, столько и все.

— Три сотни, ваше сиятельство, — раздалось у него из-за спины. — Да четыре десятка. Да шестеро сверху.

От толпы отделился тот самый сутулый «командир». Подошёл спокойно, без суеты. Не то что некоторые.

— С бабами и с малыми, — добавил он. — Выселковских нету, они далеко. Быстро собрать не успели бы.

Сутулый вытащил из-за пояса палочку, показал мне. Палочка вся была в зарубках. Мелких, покрупнее, а в паре мест — крестиками.

— Бирка, — негромко пояснил Наум, поймав мой вопросительный взгляд. — Неграмотные так счёт ведут, ваше сиятельство. Малая зарубка — душа, большая — десяток. А сотню крестом метят.

Триста сорок шесть, стало быть. Я на глаз прикидывал триста. Почти угадал.

— Ты людей строил? — спросил сутулого.

Пафнутьич тут же шагнул вперёд, загородив «командира» спиной.

— Я, ваше сиятельство! — староста прижал руку к груди и снова поклонился. — Самолично! Всю ночь глаз не сомкнул!

— Во брешет… — восхитился Сенька. — Какую такую ночь? Его сиятельство токма поутру приказ дали. А когда к тебе прибежал, ты на печи спал, еле добудился.

Пафнутьич даже бровью не повёл.

— Энто я с устатку прилёг, — пояснил он. — А людей собирать начал заранее. Как знал, как знал…Проснулся посерёд ночи, чую, барин утром захочут нас пересчитать.

Я с интересом глянул на сутулого. Было любопытно, станет ли спорить с обнаглевшим старостой, который так-то чужие лавры на себя тянет. Но сутулый ничего не сказал. Только отвёл взгляд в сторону.

Наум сделал несколько шагов ко мне, наклонился близко и тихонько пояснил:

— Тот, что с зарубками, — Ефим. Ответственный, честный, на работу вперёд всех идёт. Сельчане его крепко уважают. Прислушиваются. Ежли их кто спросил бы, думаю, они бы старостой Ефима выбрали. Да больно наш управляющий злился на него. Что не кланяется да все время пытается вызнать, куда зерно подевалось.

Я молча глянул на денщика, затем снова повернулся к сутулому. Старосту проигнорировал. Он меня за пять минут разговора начал раздражать одним только присутствием.

— Ефим тебя звать, верно?

— Так и есть, барин, — поклонился сутулый.

— Скажи, Ефим, народ ты посчитал, а по годам скажешь? Кому сколько лет, кто в силах работать, кто нет?

— По годам — это вам к отцу Никодиму надобно, ваше сиятельство, — ответил он. — Батюшка кажный год перед Пасхой по дворам ходит. Всех переписывает. Кто говел, кто не говел. И годы пишет.

Вот это удача. Вопрос, как провести собственную ревизию, отпал сам собой. Она, ревизия, давно готова. Лежит себе спокойненько у попа. Свежая. Бери и пользуйся.

За спиной хлопнула дверь. На крыльцо вышла Агафья. Оглядела толпу, коров. Потом взгляд её остановился на Пафнутьиче.

— Ты гляди-ка… чудо чудное, диво дивное. Барин вызвал, а ты даже не приболел, — удивилась нянька. Осмотрела старосту с головы до ног, как лошадь на торгу. — Ох, не к добру это. Ох, не к добру.

Пафнутьич заулыбался ещё слаще, отвесил поклон теперь и Агафье. Отдельный. Нянька в ответ поджала губы. Поклон её не впечатлил.

Ну что ж. Раз пошла такая пьянка…

— Лука, — начал я самым заботливым тоном, на какой только был способен. — А ведь Агафья права. Тебе поберечься надо. Я тут книги Прова Матвеича смотрел. Если верить записям, ты здоровым не бываешь вовсе. Шутка ли — три года хворать? Думаю освободить тебя от обязанностей старосты. Что ж я, изверг, больного человека делами нагружать?

Пафнутьича аж перекосило. Он посмотрел на меня, потом на Агафью. Видно было, как в голове у него идёт лихорадочный анализ ситуации: что делать и как отвечать? Скажешь здоров — значит, три года врал. Болен — значит, какой из него староста.

— Поясница… — выдавил наконец Лука слабым голосом и для убедительности схватился за спину. — Опять же ноги…

— И колокола в голове, — подсказала с крыльца Агафья.

— И колокола, — горестно согласился староста.

— Вот видишь, — с пониманием кивнул я. — Пока ты у нас хворый, старостой будет другой. Ефим, к примеру. Гляди, как он людей построил, чтобы барину сразу было видно, где мужики, где бабы, а где детишки. А ты, Лука, лечи спину. Мне больные не нужны. Думаю, может, вольную тебе дать. Пойдёшь в казённую деревню, поживёшь на воле. Говорят, на воле всякая хворь проходит.

Пафнутьич побелел. На лбу у него выступил пот, брови испуганно вздыбились.

— Помилуйте, ваше сиятельство! — Уже бывший староста так впечатлился близкой свободой, что даже кланяться перестал. — За что ж вольную-то⁈ Барин, не погубите! Не нужна она мне!

Лука в два шага оказался прямо передо мной, рухнул на колени и принялся со всей дури биться лбом о землю.

— Не надо мне воли! — выл Пафнутьич. — Не погубите, ваше сиятельство. Детишки малые, помрём ведь без вас.

— Какие ж они малые? — фыркнула с крыльца Агафья. — У Ивана ужо борода по пояс, а Марья на сносях в третий раз. Совсем умом тронулся. Ишь, испужался. На воле-то, поди, самому пахать придётся. Там про поясницу никто слушать не станет. Да уберите вы убогого! Он же барину сейчас все сапоги запачкает своими слезами ядовитыми.

От крестьянской толпы тут же отделились двое. Они подскочили к Луке, подхватили его под руки и потащили к сельчанам. Лука выворачивался, голосил и рвался обратно к моим сапогам.

— У него и правда дети? — спросил я тихонько Наума.

— Никак нет, ваше сиятельство, — усмехнулся денщик. — Вернее, они есть, но Агафья верно сказала, взрослые уже. У кажного своя семья.

— Ну, значит, так и сделаем. — Я поглядел вслед бывшему старосте. — Выпишем вольную, пусть уходит. Мне такой работник точно не нужен. Умнее он не станет, к земле любовью не проникнется. Будет только смуту наводить. Продавать тоже смысла не вижу. Кому он нужен? Так что отпустим, пусть идёт с миром.

Наум покосился на меня удивлённо, но промолчал. Мне показалось, что моё решение он одобрял и был полностью с ним согласен, просто не ожидал такого от Аркашки.

— Значит, так. — Я пошёл немного вперёд, остановился прямо перед столповскими. — Что пришли — молодцы, но пора делом заняться. Барщину никто не отменял. Собираемся, забираем жён, детей… коров и отправляемся работать. Ефим пока за старшего. Поговорю с ним попозже и решу окончательно насчёт места старосты.

Крестьяне облегчённо, хором выдохнули. Участвовать в переписи они явно не хотели, потому как ничего хорошего в этом не видели. Логика тут простая: если переписывают, значит, что-то будет. А что может быть? Либо солдатская служба, либо ещё какая напасть.

Толпа развернулась и потекла к воротам.

Как только двор опустел, я с укоризной высказался Науму.

— Ты чего не сказал, что отец Никодим свои записи ведёт?

— А ему пошто знать? — тут же влезла Агафья. — Я ж про то и говорю, Аркашенька, соколик. Окромя меня никто и не знает, как оно есть на самом деле. Вот Наум уверяет, что Савельев дед живой. А я все равно говорю —точно помер. Наум наш путается.

— Жив он, — буркнул денщик, затем глянул на меня виновато. — Дык не подумал, ваше сиятельство. Вина моя.

— Ладно, — отмахнулся я. — Ерунда. Давай прямо сейчас к отцу Никодиму сходим. Раз уж столповскими занялся. Как раз перепись у него возьмём.

— Да, да, да! — обрадовалась Агафья. — Я с вами. Батюшка, конечно, в книгу пишет. А вдруг чего напортачил? Вот Савельев дед…

— Хватит, — велел я няньке. — Про деда достаточно. В глаза его не видел, а он мне уже оскомину набил. Хочешь идти — идём. Только давай без Савельева деда. А так, может, и правда польза от тебя будет. Ты же всех знаешь, всех помнишь.

— Всё знаю, всех помню, — закивала старуха. Потом высокомерно покосилась на денщика. Вот, мол, Аркашенька понимает, кого ему ценить надобно.

Агафья подобрала юбку и решительно двинула к воротам. Мы с Наумом переглянулись, хмыкнули одновременно и пошли следом.