Глава 10 · Деньги счет любят, а без порядку и лаптя не сплетешь

Пока везли Евсея Мартыновича к дому, он решил продолжить беседу. Относительно своего разрешения перемещаться по уезду.

— Давайте-ка мы с вами поделим обязанности, ваше сиятельство. По-честному, — заявил исправник. — Вы занимаетесь имением. Котлами, свёклой, мужиками, долгами — чем там нынче графья занимаются. А я занимаюсь покойниками. И батюшкой вашим, и Провом Матвеичем. Вы у меня под ногами не путаетесь, я у вас. Ежли что узнаете относительно дела, сразу докладываете мне. А не бегаете сами по огородам да по крестьянским дворам в поисках душегубов.

— Справедливо, — согласился я.

Про тетрадь Прова Матвеича, запертую дома в батюшкиной шкатулке, скромно промолчал. В списке графских дел, озвученном Пряниковым, точно не значилось воровство чужой финансовой отчётности, пусть даже «чёрной».

— Это первое. — Евсей Мартынович загнул толстый палец. — Второе. По имению, как сказал, ездите куда пожелаете. В Епифань тоже можно. А вот насчёт Тулы уже не уверен. Ежли потребуется, лучше оповестите меня. И ездите только днём. Чтоб засветло были дома.

— А если дела требуют больше времени? — осторожно уточнил я.

— Значит, отложите до утра, — отрезал Пряников. — Дела, ваше сиятельство, в отличие от людей, за ночь никуда не деваются. И третье. Ежли куда придётся ехать, при вас всегда должно быть не меньше двух человек.

Он поглядел на Сеньку, который изо всех сил делал вид, будто не подслушивает наш разговор, но сразу же расправил плечи, намекая на себя самого.

Пряников поморщился, затем продолжил:

— Учитывая некоторые особенности вашего слуги, лучше, если вторым будет кто-то более подходящий. Например, тот же Наум. Он человек военный, в любой ситуации не растеряется.

Сенькины уши мгновенно покраснели. Спина напряглась. Видимо, с рассуждениями исправника относительно своей персоны Арсений был не согласен, но высказаться вслух не рискнул. Всё-таки только что человека при исполнении по земле валял. Это не шутки. Слава богу, Пряников своё «спасение» воспринял с юмором, а то мог бы Сенька вместо имения ехать сейчас совсем в другую сторону.

— Евсей Мартынович, а оружие при себе иметь дозволяется? — спросил я.

Вопрос был не праздный. Двое провожатых — это хорошо, но ситуации бывают разные. Хотелось бы что-то понадежнее слуг.

Пряников удивлённо приподнял рыжую бровь.

— Вы, ваше сиятельство, дворянин. Кто ж вам запретит? Хоть пушку возите, ежли лошади утянут. — Он помолчал. — Сабельку вашу я, правда, покуда у себя подержу. Она, знаете ли, при деле. Да и фехтовальщик из вас, уж простите, сомнительный. Про то весь уезд в курсе. У Петра Николаевича пара пистолетов была. Лепажевских. Отменные пистолеты. Ежли целы, их и берите.

Ежли целы… Вот именно. Насколько я успел понять, в моём имении целым осталось только то, что не удалось продать. Ну и второй нюанс: местное оружие сильно отличается от привычного мне. Боюсь, как бы я этими пистолетами сам себя не угробил.

Для начала надо будет как-то разобраться с ними, пару уроков у Наума взять. Правда, придётся объясняться, чего это юнкер из пистолетов стрелять не умеет, но, с другой стороны, денщик один чёрт Аркашку дураком всю жизнь считал. К тому же, говорят, вояка из Аркашки был слабенький. Скажу, мол, имею желание набраться опыта побольше.

— Только с ними аккуратнее, Аркадий Петрович, — добавил исправник, будто прочитав мои мысли. — Вы, помнится, с раннего детства крови боялись. Агафья вас, бывало, со двора уводила, когда курей резали. Вот так выстрелите в душегубца да сами и ляжете без чувств рядышком. То-то смеху будет на всю гуюернию.

— Я с тех пор вырос, Евсей Мартынович.

— Вырасти-то выросли, — вздохнул Пряников. — Кто ж спорит? Вот только взрослеть, мне кажется, только недавно начали. После смерти Петра Николаевича.

Мы высадили исправника возле его дома и двинули к Столпово.

Обратно ехали неспешно. Солнце висело уже низко, тени от придорожных вётел тянулись через всю дорогу. Тарантас мерно поскрипывал. Сенька, обняв кочергу, клевал носом на облучке.

Настроение у меня было отличное. Впервые за всю эту сумасшедшую неделю. Котлы нашлись. Завтра Силантий наклепает им днища. Завод, считай, готов. Свёкла посажена. А исправник, вместо того чтобы держать меня под замком, сам выписал вольную. С условиями, конечно. Но условия разумные.

Значит, пора браться за дело. Только с какого конца?

Имение — это Столпово и Гарёвка. Плюс Куриловка, которая вроде бы тоже имение, но сама по себе. В каждой свои мужики, своя земля, свои беды. А я один. Метаться между ними целыми днями — надорвёшься. И толку не будет.

В прошлой жизни, когда приходилось вытаскивать предприятие из долговой ямы, первым делом шёл не к директору, а к начальникам цехов. Директор расскажет, как всё должно быть. Начальник цеха — как оно есть на самом деле. Здесь вместо цехов деревни. Вместо начальников — старосты. Вот с ними и надо работать.

С Куриловкой вопрос, по сути, решён. Ерофеич как местный руководитель меня очень даже устраивает. Ему только надо подробно объяснить, что именно от него требуется. Остальное он сделает сам.

В Гарёвке старостой Данила. Умный, гордый и меня не боится. С такими тяжело, зато не обманут.

А вот Столпово…

Самое большое село имения стоит прямо под окнами усадьбы, но его старосту я в глаза не видел. Вернее, наверняка видел — на похоронах, у церкви, — только понятия не имел, который из столповских мужиков он и есть.

И ещё одно. Сколько у меня вообще людей? Сенька как-то сказал, что крестьян «почитай несколько сотен душ». Несколько сотен — это где-то между двумястами и девятьюстами. Отличная точность. Значит, требуется провести аудит.

За этими размышлениями я не заметил, как мы въехали в Столпово. На улице уже совсем вечерело.

Ворота усадьбы стояли открытыми. Прямо посреди проёма на стуле с гнутыми ножками, вынесенном из гостиной, сидела Агафья. Руки сложены на коленях, спина прямая. Рядом замер Наум с незажжённым фонарём. Стало быть, встречают.

Тарантас ещё не остановился, а Сенька уже соскочил с облучка. Подбежал к Агафье, протянул ей кочергу. Торжественно, двумя руками, как подносят хлеб-соль.

— В целости, Агафья Тихоновна! — доложил он. — Убивцев не было. Все глазоньки проглядел. Ни единого. Зато исправника спас!

— Кочергой⁈ — ахнула нянька.

— Плечом, — скромно уточнил слуга.

Агафья перевела взгляд на меня.

— Так и есть, — абсолютно серьёзным тоном подтвердил я.

Затем выбрался из тарантаса и вручил старухе завёрнутую в тряпку сахарную голову. Пряникову она оказалась без надобности, он в строительстве завода не сомневался. Так что привёз домой.

— Это что ж такое? — растерялась нянька.

— Сахар. Наш. Куриловский. Батюшка на своём заводе сварил.

Агафья замерла. Посмотрела на жёлтую, неказистую голову. Потом осторожно, одним пальцем, тронула её край, будто боялась, что та рассыплется.

— Петра Николаевича сахар… — тихо сказала она и прижала голову к груди, как младенца.

Страдала Агафья секунд пять. Потом перехватила свёрток поудобнее и сразу вспомнила, что явился его сиятельство позже обещанного. Сильно позже.

— Обед три раза грела! Опосля из обеда ужин сделала, и тот уж два раза грела! Где тебя носило, соколик⁈

— В Епифани, — честно ответил я. — Евсей Мартынович разрешил. С ним и виделся. По имению, кстати, теперь официально ездить можно. И в город. Только днём. И чтоб при мне было двое.

— Двое… — повторила Агафья. Оглядела присутствующих. — Так оно и понятно, Аркашенька. Видишь, как оно всё неспокойно. Ты в следующий раз Наума бери.

— А я? — опешил Сенька.

— А ты, ирод, не в счёт, — отрезала бабуля.

— Да что ж это такое! — Слуга в отчаянии всплеснул руками. — Служу барину живота своего не жалея, исправника спас…

— Ой, хватит, — отмахнулась Агафья. — А то я тебя, дурака скаженного, не знаю. Поди, от себя самого и спасал.

Сенька открыл было рот, чтобы возмутиться, но нянька так на него глянула, что слуга тут же примолк.

Ужинал я в столовой. Агафья суетилась рядом, Наум замер чуть в стороне. Закончив с порцией каши, отодвинул тарелку, посмотрел на няньку и денщика.

— Значит, так. Сейчас дружно идём в кабинет. Мне понадобится ваша помощь. И книги несите.

— Какие книги, соколик? — не поняла нянька.

— Все, где записаны сведения по имению. Сколько людей, сколько земли, что где находится.

Агафья и Наум переглянулись.

— Так ночь на дворе, ваше сиятельство, — осторожно заметил денщик.

— Вот и хорошо. Значит, никто мешать не будет, — резонно заметил я.

В ответ нянька с денщиком дружно вздохнули и снова переглянулись. Теперь, правда, по другому поводу. Мне показалось, они оба были не против, чтобы Аркашка снова стал дураком и не занимался по ночам никакими учётами.

Я встал из-за стола, двинул наверх, в кабинет графа. Теперь уже фактически мой.

Тут за эти дни почти ничего не изменилось. Ящики стола Агафья задвинула обратно, бумажный хлам сложила стопкой на подоконнике. В остальном всё то же: здоровенный стол у окна, полки с книгами до потолка, занавеска с двумя дырами и единственная свеча в простой глиняной плошке. Для посетителей всё так же имелся один табурет.

Агафье велел принести ещё свечей, чтобы не портить зрение в полумраке. Она вернулась минут через пять, крайне недовольная таким расточительством. Следом Наум притащил книги.

Сам я устроился в графском кресле. Няньку усадил на стул. Денщик замер рядом.

Книг было несколько. Три толстые, в кожаных переплётах, потёртых на углах до белизны. И одна тонкая тетрадь, сшитая нитками.

— Эти Пров Матвеич вёл, — пояснил денщик, кивнув на толстые, затем указал на тетрадку. — А эту — я.

— Ты?

Удивление у меня вышло очень даже искренним. Привык, что в имении грамотных нет, а тут, оказывается, Наум и читать, и писать умеет.

— Так точно. Как барин Прова Матвеича прогнали, велели мне книги принять. Сказали: ты солдат, у тебя порядок будет. — Старый вояка помолчал. — Грамоте я в полку выучился. Ротный писарь показал. Пишу небыстро. Зато разборчиво.

Я открыл тетрадь.

Разборчиво — это Наум скромничал. Буквы стояли крупно, ровно, каждая сама по себе, как солдаты на плацу. Страницы расчерчены по линейке. Все графы подписаны: «Наряжено на барщину», «Вышло», «Больных», «В отлучке», «Убыло».

В первой книге, которую вел Сычев, нашлась бумага, сложенная в несколько раз. Копия ревизской сказки. Седьмой ревизии, тысяча восемьсот пятнадцатого года. Все души мужского пола, поимённо, по дворам.

Я развернул её на столе.

«Село Столпово…» Ага. «Деревня Гарёвка…» Знаю. «Деревня Выселки…»

Стоп. Какие к чертовой матери Выселки?

Сенька ещё в первые дни говорил: «Имение это без малого село да две деревни». Я тогда решил, что вторая — Куриловка. А Куриловка, выходит, вообще сама по себе. Маменькино приданое. Значит, есть третья деревня. Отцовская. Про которую мне до сих пор никто не удосужился сказать. Что, в общем-то, логично. Это как рассказывать человеку, сколько комнат в его собственной квартире.

Где эти Выселки находятся, понятия не имею. Спрашивать в лоб нельзя. Наум и Агафья — это не Сенька. Они в сказку про дурное вино трактирщика вряд ли поверят.

— Значит, так. — Я придвинул к себе чистый лист, взял перо. — Перво-наперво надо нарисовать схему имения. А ещё лучше — всех земель, что окружают Епифань, включая мои собственные.

Наум посмотрел на чистый лист, потом на меня. Затем молча вытянул из-под самой нижней книги сложенный в несколько раз лист. Плотный, наклеенный на холстину, с обтрёпанными краями.

— Чего ж рисовать, ваше сиятельство? Готовый имеется. Межевой.

Он развернул план на столе.

В углу, в рамке из завитушек, значилось: «Планъ дачи села Столпова съ деревнями Епифанскаго уѣзда. 1778 года».

Почти пятьдесят лет назад рисовали. А иному кадастровому инженеру из моей прошлой жизни стоило бы поучиться. Пашня жёлтым, луга зелёным, лес нарисован крошечными деревцами, каждое отдельно. Дон — синей лентой. Избы — красными квадратиками. Вдоль межи мелко подписаны соседи: «земля помѣщика Мухина», «земли казенныя».

Выселки тоже нашлись. На полночь от усадьбы, вёрстах в трёх, кучка красных квадратиков. Вот и славно. Спрашивать ничего не пришлось.

Правда, у плана имелся один недостаток. Он кончался ровно на моей меже. Дальше — подписи соседей, и всё.

— Наум, а такого, чтоб с соседями, нету? Чтоб и Епифань, и Мухино.

— Как не быть, ваше сиятельство.

Денщик раскрыл одну из толстых книг, полистал и вынул из середины ещё один лист. Сложенный вчетверо, без всякой холстины.

— У Прова Матвеича промеж страниц лежал. Я его трогать не стал. Не по моей части.

Этот план оказался куда моложе. Бумага белая, краска не выцвела. Межи пунктиром, каждая дача под своим номером. Сбоку столбиком шла экспликация. Номер первый — село Столпово с деревнями Гарёвкою и Выселками. Номер второй — сельцо Мухино. Третий — казённое Пронино. Четвёртый — Куриловка. Тут же город Епифань с выгоном и дороги от него на Тулу, на Богородицк, на Ефремов.

— А нас-то где нарисовали? — Агафья вытянула шею.

Наум ткнул пальцем в номер первый. Нянька прищурилась и недовольно поджала губы.

— Епифань вон какая. А мы с ноготь.

В рамке под заглавием значилось: «Сочиненъ при генеральномъ межеваніи». А ниже, совсем мелко: «Списывалъ уѣздный землемѣръ. 1826 года».

Я посмотрел на перо, торчащее из чернильницы, подумал, взял карандаш и начал вносить правки. Пером не выйдет, только уляпаю все.

Работы, надо признать, хватило.

Лес, нарисованный с такой любовью, заштриховал. Он продан теперь Бутримову, больше не моя земля. Заливные луга вдоль Дона — то же самое. Возле мельницы приписал: «заложена». У оврага рядом с Гарёвкой поставил жирную точку. Уголь.

Задержался на пустоши. На плане она была закрашена серым и подписана отдельно: «неудобная земля». Межевщики пятьдесят лет назад честно отделили мёртвую землю от живой. Но Гарёвку почему-то обкладывают за пустошь как за пашню.

Кто и когда превратил неудобную землю в удобную, ответ, похоже, лежал тут же, на столе. В трёх толстых книгах Прова Матвеича. С этим надо разобраться отдельно.

Когда план был отредактирован, взялся за сказку. Вернее, за указанные в ней души. Выписывал по деревням. Наум стоял рядом и подсказывал, если я сбивался.

Столпово — сто семьдесят душ. Гарёвка — шестьдесят пять. Выселки — сорок. Всего двести семьдесят пять. Мужеского пола.

— А бабы где? — спросила Агафья.

— Их тута нет, — ответил вместо меня Наум. — Казна с них подати не берет, а потому писать не надо. Пров Матвеич только мужиков выписал.

— Как это так? — возмутилась нянька. — А кто ж тогда, по-ихнему, детей рожает? Мужики, что ли?

Наум откашлялся, с укоризной посмотрел на старуху, мол, не отвлекай своими глупостями.

— Слушайте, а сколько народу с тех пор умерло? Двенадцать лет прошло… — задумчиво спросил я, разглядывая цифры.

— За всё время не скажу, ваше сиятельство, — ответил денщик. — С зимы веду. С зимы четверо убыло. Все старики.

— А я скажу! — оживилась Агафья.

Видно было, что конкретно этот вопрос она считает своим, кровным. На всех крестинах, свадьбах и поминках в Столпове за последние тридцать лет нянька, судя по всему, присутствовала лично.

— Перво-наперво кузнец, что до Тимофея был, — затараторила Агафья. — В шестнадцатом годе, на Масленицу. Блинами объелся. Опосля свёкор у вдовы, что за прудом. Тот на Покров. Али на Спаса… Нет, на Покров, гусей уже били. Опосля дед с краю, у которого пчёлы…

Нянька сыпала и сыпала именами, Наум отыскивал каждого в сказке и ставил на полях карандашом крестик. Аккуратный, ровный, по-полковому.

— Дед Савелия с Выселок, — продолжала Агафья. — Того весной…

— Этот живой, — перебил Наум. — Я его давеча видел, он в Столпово приезжал.

Агафья задумалась.

— Живой? — переспросила она. — Ну, стало быть, выдюжил. Крепкая у них порода.

Через час с небольшим на полях сказки стояло тридцать четыре крестика. Я откинулся на спинку, посмотрел на эти значки. Затем повернулся к денщику:

— Наум, подушную нынче почём платим?

— По три рубля тридцать копеек с души, ваше сиятельство. По ревизии, — отчитался он.

— По ревизии — это со всех двухсот семидесяти пяти?

— Так точно. До новой ревизии все, кто в сказке, живыми числятся. Мир за них платит. А не доплатит — спрос с барина.

Тридцать четыре покойника по три рубля тридцать. Сто двенадцать рублей двадцать копеек в год. Почти ровно столько, сколько я насчитал в батюшкиной шкатулке.

Тут, признаться, вспомнился Николай Васильевич Гоголь. Который сейчас, в двадцать седьмом году, если ничего не путаю, ещё гимназист в Нежине и про «Мёртвые души» знать не знает. А ведь Чичиков-то, выходит, никакой не сумасшедший. Голова. Пока государство пересчитывает людей раз в двадцать лет, а подать с покойников берёт как с живых, на мёртвых душах можно наживаться и наживаться.

Ладно. Брать пример с Чичикова никто не собирается. А вот понять, сколько у меня живых людей, надо. Кто работает, кто болеет, кто старый, кто малый. Без этого никуда.

— Значит, так, — сказал я. — Перепишем всех заново. Каждый двор. Мужиков, баб, детей. Кому сколько лет, кто в силах работать. Своей ревизией.

— Перекличку, стало быть, — понимающе кивнул Наум.

— Именно. Перекличку.

— А делать-то кто будет? — встревожилась Агафья. — Ты, соколик, по дворам пойдёшь?

— Нет, конечно, — отмахнулся я, — Старосты. Каждый у себя. Наум, что думаешь?

Денщик помолчал несколько секунд, покумекал, потом кивнул:

— Ерофеич сделает. Данила тоже. А вот столповский…

— Что с ним? — Я вопросительно посмотрел на няньку и Наума

Они многозначительно переглянулись.

— Пафнутьич-то? — переспросила Агафья. — Уж такой обходительный, соколик. На Пасху первым христосоваться прибегает. Яичко несёт. Кланяется похлеще того Мухина.

— Лодырь, — коротко отрезал Наум. — Но хитрый. Барщину гонит так, что сам в ней ни разу не был.

Я отыскал старосту в сказке. Значился он как Лука, Пафнутьев сын.

— Когда прикажете, он, конечно, сделает, — подумав, добавил Наум. — Ежли не заболеет.

— А он заболеет непременно, — уверенно закончила мысль вояки Агафья. — Ежли какое дело делать, так у него то поясницу ломит, то ноги отказывают, в голове колокола гудят.

— А кто ж такого бравого молодца старостой назначил? — поинтересовался я.

— Дык знамо дело, — фыркнула нянька, — Еще Пров Наумыч. Мол, дюже Лука исполнительный да уважительный.

— Вот как… — Я повернулся к денщику. — Выселки на ком?

— Под ним же, ваше сиятельство, — вздохнул тот.

Интересно девки пляшут… Двести десять душ в общей сложности оказались в зоне ответственности самого ленивого старосты. Нет. Так дело не пойдет.

— Ну что ж… — я задумчиво уставился в одну точку, — Будем менять структуру управления. Теперь при каждом старосте назначу помощника. Староста захворал — помощник за него. Староста здоров — помощник за ним приглядывает.

Наум пошевелил губами, переводя услышанное на понятный солдату язык.

— Как в роте, стало быть. Ротный, а при нём фельдфебель.

— Именно, — согласился я, — Помощников выберу сам, как со всеми старостами поговорю. А книги по всему имению будешь вести ты, Наум. Батюшка верно сказал: у солдата точно порядок будет.

Подумал немного, взял чистый лист, вывел вверху: «Дом».

— Ну? — Посмотрел на няньку и денщика. — Теперь рассказывайте, кто у нас живёт непосредственно в усадьбе и какими делами занимается.

Агафья с тоской глянула в тёмное окно, покосилась на Наума. Тот еле заметно пожал плечами. Мол, хочет барин, так говори, спать один чёрт не придётся, когда у его сиятельства потребность заниматься делами проснулась.

Старуха пожевала губами, закатила глаза, вспоминая, потом начала перечислять.

— Я живу. Приглядываю, стало быть, за всем. Наум — при барине. Был. Теперича вроде как при тебе, Аркашенька. Тимофей — при лошадях, при кузне и вообще. Марфа с Дарьей полы моют, за огородом следят, воду носят. Дарью ты видал. Марфа, она, стало быть, Дарьина тётка. В дом редко просто так заходит. Маруся Наумова — в кухне, готовит, убирает опять же. Ещё Васька. Тот хозяйство блюдёт.

Агафья выдала всех одним заходом и замолчала, переводя дух.

— А Сенька? — спросил я.

— Так Сеньку разве ж можно полезным считать? — фыркнула нянька. — Так, кловун при твоей персоне.

— Исправника спасает, — не меняя выражения лица, добавил Наум.

Я подумал, потом шустро записал всех перечисленных в домашний штат. Арсения тоже. Кловун не кловун, а числится он при барине. Старался писать максимально похоже на Аркашку. Теперь, когда выяснилось, что денщик у меня грамотный, надо внимательно следить за своим почерком. Все твёрдые знаки, «яти» и закорючки поставил как положено. Вот и пригодилась тренировка с графской росписью.

Взял второй лист, обозвал его «Производство». Завис. Что мы имеем? Котлы будут завтра. Печь сложена. Прессы стоят, мешки сшиты. Чего ещё не хватает, честно говоря, понятия не имею. Сколько нужно людей конкретно в работу? Что докупить? К какому сроку?

Единственное, что сейчас однозначно понятно: в качестве топлива будем использовать уголь. Думаю, вряд ли шурин Мухина ошибся, опознав эту породу в земле с пустоши. Шурина, кстати, надо побыстрее свозить на место. Пусть убедится на сто процентов и меня заодно убедит.

В итоге лист «Производство» остался чистым. Прежде чем указывать все задачи, надо снова поговорить с Ерофеичем, сопроводить специалиста на пустошь, проанализировать сам механизм: как будем доставлять свёклу, где хранить и так далее.

Наум и Агафья к этому моменту уже в процессе не участвовали, решили, барин без них разберётся.

В ход пошёл третий листок. Его я обозвал «Долги». Здесь информация вышла короткая, но неприятная.

Закладных — на сорок пять тысяч. Векселей — на двадцать. Проценты с зимы никто не платил. Самая старая закладная, на пятнадцать тысяч, — сроком до Покрова.

Лес — продан. Луга — проданы. Мельница — заложена. Куриловку — не продам, пошли к чёрту. Она мне теперь очень дорога, как гарантия светлого будущего. Матушкины драгоценности — на самый крайний случай.

Закончил, поднял голову, посмотрел на слуг.

Агафья спала на стуле, уронив подбородок на грудь. Наум дремал, прислонившись плечом к стене. Стало быть, пора расходиться, пока они у меня тут от усталости не попадали.

Разбудил няньку, толкнул денщика и велел обоим идти спать. Сам сложил бумаги в книги, книги сунул под мышку и отправился в спальню. Завтра рано утром почитаю записи Прова Матвеича. На сегодня, пожалуй, достаточно.