Глава 9 · Не было бы счастья, да несчастье помогло

Тем самым «человечком» оказался коновал Прохор. В двенадцатом году он лечил лошадей в обозе у Евсея Мартыновича, а после войны осел в Епифани.

Ехали мы к нему на моём тарантасе. Пряников устроился на лавке рядом со мной. Сеньке пришлось вернуться на облучок, к Ерофеичу и Тимофею. Лавка у тарантаса, надо признать, широкая. Но не настолько, чтобы там, кроме Евсея Мартыновича, поместились ещё двое.

На каждом ухабе исправника кидало в мою сторону, и всякий раз он отвоёвывал у меня немного пространства. Когда мы прибыли на место, я практически уже висел одной половиной в воздухе, а вторую, вцепившись в борт, очень пытался удержать на месте, чтобы не вывалиться из тарантаса в дорожную пыль.

Жил коновал на окраине, там, где кончался последний плетень и до самой речки тянулся выгон.

Двор с первого взгляда рассказал о Прохоре больше, чем иной послужной список. Изба кривая, крыша поросла мхом, одно окно заткнуто тряпкой. Зато коновязь вдоль забора тянулась новёхонькая, из ошкуренных брёвен, а над колодой с водой виднелся навес, чтобы лошадям не напекло головы. Ворот не имелось вовсе.

Вполне понятно, что людей Прохор любит гораздо меньше, чем животных.

У коновязи дремали несколько лошадей. Ещё одна, серая, стояла посреди двора на трёх ногах. Четвёртую ногу держал на коленях старичок в кожаном фартуке. Он сидел на чурбане и ковырял ножом в копыте.

— Потерпи, голубушка. Потерпи, милая… Сейчас… — бормотал коновал.

Таким голосом не всякая мать с младенцем разговаривает.

Пряников промаршировал во двор, остановился в трёх шагах от хозяина и грозно выдал:

— Прохор! Ну-к отвлекись!

Коновал даже головы не повернул.

— Стой, милая, стой… Ишь, как он тебя напугал, — продолжал он уговаривать животину.

— Прохор! — рявкнул Евсей Мартынович ещё громче. — Оглох, старый чёрт?

Старичок аккуратно опустил копыто на землю, погладил серую по крупу, шепнул ей что-то в бок и только после этого обернулся. Прищурился на исправника. Смотрел долго, секунд десять, с таким сосредоточенным лицом, будто пытался понять, что это за усатый господин орёт в его дворе.

— А-а-а… — Физиономия коновала наконец прояснилась. — Гнедко! Как же, как же. Хороший мерин. Смирный.

— Вот сукин сын, — фыркнул исправник. — Мерина помнит, а меня нет. По мерину узнал. Как вам такое, Аркадий Петрович?

Мне такое было никак. Котлы волновали мою графскую душу гораздо больше, чем память коновала.

— Гнедко-то как, ваше благородие? — участливо поинтересовался Прохор. — Не засекается более?

— Помер Гнедко. Шестой год как, — раздражённо отмахнулся Пряников.

Прохор стянул шапку, перекрестился. Евсей Мартынович на автомате тоже потянулся было к шляпе, но на полпути опомнился и сделал вид, будто поправляет головной убор. Исправнику лошади были не так дороги, как коновалу.

— У нас к тебе разговор, Прохор, — буркнул Евсей Мартынович. — Вот, его сиятельство граф Вельяминов вопросы имеет. Да и я тоже.

Коновал перевёл взгляд на мою скромную персону. Снова прищурился.

— Вельяминов… — повторил он задумчиво. — Энто чей Буян был? Добрый жеребец. Зря продали.

Затем Прохор отложил нож, вытер руки о фартук, поднялся с чурбана и, к моему удивлению, обошёл меня по кругу. Медленно, обстоятельно. Заглянул сбоку. Потом сзади. Присел, посмотрел на ноги. Выпрямился.

— А ведь хороша порода, — вынес он вердикт. — Спина ровная. В груди широк. Вылитый батюшка.

— Прохор! — осёк его исправник. — Приводили к тебе на неделе кобылу? На заднюю левую припадала.

— Чалая, — тут же, без малейшей задержки, ответил коновал. Даже думать не стал. — Во вторник приводили, было дело. На правом глазу бельмо, потому справа к ней не подходи — кусается. Заковали её, дурни, в понедельник поутру. Гвоздь в живое вогнали. Она с тем гвоздём ещё цельный день воз таскала. Я вынул, дёгтем залил. — Он помолчал и добавил с чувством: — Руки бы оторвать тому кузнецу.

— А чья кобыла? — Пряников заметно оживился.

— Мужика, — невозмутимо ответил Прохор.

— Какого мужика?

Коновал пожал плечами.

— Обнакновенного. Мужики, они не лошади, в них ничего примечательного нету.

— Прохор. — В голосе Евсея Мартыновича зазвучала тоска. — Ты неужто хоть раз в жизни не мог запомнить, кроме кобылы, ещё и того, кто её привёл? Ну хоть разочек. Нам это позарез надобно.

— Да не помню я никакого человека, ваше благородие, — ответил коновал. Подумал немного и радостно добавил: — Зато могу сказать, где ту кобылу искать. Пойдёте вдоль выгона к речке. Первый двор — там гнедая, жерёбая. Энто не ваша. Второй — пегий мерин. Энтот вам тоже без надобности. А за пегим — чалая. Третий двор, стало быть. Там и спрашивайте. А чьи там люди живут, не скажу. Не приглядывался.

Пряников довольно крякнул, поправил шляпу и, промокая на ходу шею платком, двинул обратно к тарантасу. Я, естественно, за ним.

Чалая обнаружилась ровно там, где обещал Прохор. Стояла у плетня и с невозмутимым видом что-то пережёвывала.

Не успел наш тарантас остановиться, как во двор вышел хозяин. Мужик лет сорока, борода лопатой, рубаха латаная-перелатанная. Увидел исправника, сбился с шага и, по-моему, всерьёз вознамерился убежать обратно в дом. Потом, видимо, сообразил, что от исправника в собственной избе не спрячешься, и двинул дальше, но гораздо медленнее.

Мы выбрались из тарантаса, пошли навстречу мужику. Мы — это я и Евсей Мартынович.

— Твоя? — спросил Пряников с ходу, затем для верности кивнул на чалую.

Кобыла покосилась на исправника одним глазом, тем, что без бельма, и насмешливо фыркнула. Чем-то её Евсей Мартынович развеселил.

— Моя, ваше благородие, — осторожно согласился мужик.

— В понедельник куда на ней ездил? — равнодушным тоном поинтересовался исправник. Мол, ему, в общем-то, всё равно, а спрашивает он исключительно для поддержания беседы.

Мужик поднял глаза к небу и принялся внимательно его изучать. Небо стояло чистое, без единого облачка. Изучать там было решительно нечего, но мужик старался.

— Не могу знать, ваше благородие, — ответил он после небольшой паузы.

— Как это не можешь? Ездил ведь, — искренне возмутился Евсей Мартынович.

— Ездил, — честно согласился мужик. — А куда — не могу знать. Мне за то двугривенный дали, чтобы сразу запамятовал.

Евсей Мартынович вытер платком шею, вздохнул, подумал. Столь добросовестный подход к делу его впечатлил, но не порадовал.

— Вы бы, сукины дети, лучше так работали. Запамятовал он, — буркнул Пряников. — Когда дадено?

— В понедельник, ваше благородие.

— А нынче у нас что?

— Пятница.

— Вот, — кивнул исправник. — Двугривенный — это двадцать копеек. Молчишь ты четвёртый день. По пятаку на день выходит. Стало быть, отмолчал ты своё, голубчик. Сполна. А ежли и дальше молчать станешь, так это уже задаром. А задаром от исправника сведения утаивать — это, знаешь ли, укрывательство. За укрывательство нынче не пятаки дают, а всё больше годами, которые в остроге проведёшь.

Мужик зашевелил губами, загибая пальцы. Сосчитал. Нахмурился.

— И то верно, — вздохнул он.

Дальше мужик выложил всё. Быстро, обстоятельно, с чистой совестью человека, который своё отработал до копейки. Выглядел его рассказ следующим образом. В понедельник на рассвете он, как обычно, ждал работы у Фролова постоялого двора. Там его и нанял приказчик. Нездешний, гладкий, при бакенах. Нанял ещё троих мужиков с подводами, по полтине на брата. Дорогу показывал сам. В Куриловке ломали печь, грузили котлы. Обратно поспели засветло. Только в город приказчик не поехал, велел сворачивать за выгон.

— К Силантию, — пояснил мужик. — Медник он. У самой воды живёт. Там и сгрузили. А приказчик ещё по двугривенному сверху дал. Ну, вы знаете за что.

При словах «за выгон» Пряников заметно оживился.

— За выгоном, говоришь? У воды?

— У воды, ваше благородие.

— Это хорошо, — с большим удовольствием сказал исправник, развернулся и шустро двинул к тарантасу.

Что хорошего он нашёл в близости котлов и воды, я не понял. Объяснился Евсей Мартынович уже в дороге, когда тарантас покатил к Силантию.

— Город, ваше сиятельство, кончается на выгоне. В городе у нас городничий. Найдись котлы по эту сторону, пришлось бы к нему идти. Докладывать. Будочников просить. А будочники у городничего… — Пряников махнул рукой. — Одни слёзы. А за выгоном уже уезд. В уезде я всё решаю.

Сказал он это так, будто речь шла не о служебных границах, а о собственном огороде. Видимо, отношения у исправника с городничим сильно не дружеские.

Двор Силантия стоял на самом склоне, действительно прямо над речкой. Ещё на подъезде мы услышали стук. Частый, звонкий, будто там трудилась целая артель.

Когда остановились у плетня, ситуация прояснилась. Вдоль ограды громоздились тазы. Из корзины торчали самоварные краны, штук сорок. На перевёрнутом корыте лежали подсвечники, дверные ручки и колокольцы, какие подвешивают под дугу. Всё медное. Похоже, всё, что в уезде плохо лежало, стояло или висело и было при этом из меди, рано или поздно оказывалось здесь.

Этакий вариант местной «разборки». Только разбирают тут не угнанные тачки, а всё подряд.

Внизу, у самой воды, под навесом дымил горн. Возле него на чурбаках сидели трое подмастерьев и лупили молотками по медным листам. Самый здоровый, детина в рубахе без рукавов, работал большим молотом. Плечи у него были такие, что отсутствие рукавов казалось не фасоном, а вынужденной мерой. На нас подмастерья даже не взглянули.

Мы выбрались из тарантаса. Евсей Мартынович, кстати, проделал это уже не в несколько заходов, а почти в один. Похоже, следствие шло исправнику на пользу. Ещё неделя таких следственных мероприятий, и будет запрыгивать в экипаж, как гусар.

Ерофеич тоже слез с облучка и пошёл следом.

Хозяин выскочил нам навстречу из сарая, стоявшего наверху, у забора. Маленький, лысый, юркий, в кожаном фартуке. Исправника он узнал издали и обрадовался ему так, как не всякий радуется родному брату.

— Ваше благородие! Евсей Мартынович! — Силантий кланялся на ходу, отчего приближался к нам дёргаными скачками. — Счастье-то какое! Самоварчик ваш как? Не течёт? Ежли течёт, я мигом! Даром! Для вас — даром!

Потом медник заметил меня. Кто я такой, Силантий, судя по всему, не знал. Но барин, который приезжает к меднику вместе с исправником, ничего хорошего не сулит. Скачки сделались ещё более частыми. Сразу видно, человек опытный.

Пряников неторопливо огляделся. Посмотрел на тазы. На корзину с кранами.

Медник проследил за его взглядом и тут же зачастил:

— Тазы — от просвирни, лудить принесли. Краны — от Фрола Игнатьича, у него на постоялом все самовары текут, беда прямо. Подсвечники — от купчихи одной, на починку. Ручки… — Силантий на мгновение запнулся. — Ручки мои. Сам отлил. Для красоты.

— Так и подумал, что дело исключительно в красоте, — согласился Пряников. Потом указал пальцем на сарай. У стены, прикрытое рогожей, стояло на ребре что-то круглое. — А там что?

— Где? — удивился Силантий.

— Под рогожей.

Медник посмотрел на рогожу так, будто видел её первый раз в жизни.

— А под рогожей, ваше благородие, ничего, — с невинной физиономией ответил он. — Там… Там…

Договорить он не успел. Край рогожи, как по заказу, соскользнул в сторону, и мы все увидели медный бок с заплатой.

Ерофеич охнул, рысцой припустил к сараю. Остановился, протянул руку, потрогал заплатку.

— Энто и есть наш котёл, — сказал он дрогнувшим голосом. — Моя работа. Сам латал.

Пряников подошёл к старосте, взялся за край рогожи, собираясь стянуть её совсем.

Тут Силантий понял, что всё пропало. Лицо у него сделалось отчаянное. Он развернулся к подмастерьям и заорал во весь голос:

— Ванька! Бей его!

Ванькой оказался тот самый бугай с молотом. Он сорвался с места и в несколько огромных шагов взлетел по склону. Молот занёс ещё на бегу. Но, что самое паршивое, траектория Ванькиного бега однозначно указывала на то, что несётся он ровненько к котлу, над которым склонились две головы, старосты и исправника.

Куда именно Ванька будет бить, пока было неясно. По котлу, по Ерофеичу или, прости Господи, прямо по исправнику. Последнее, конечно, выглядело как полный абсурд. Лупить человека при исполнении молотом способен только законченный кретин. Да ещё на глазах у кучи свидетелей. Но у Ваньки было такое дебелое лицо, что он, пожалуй, относился к той категории людей, которые способны и на это.

Ерофеич при виде бугая с молотом не испугался. Наоборот. Раскинул руки и лёг на котёл грудью. Закрыл собой. Пряников тоже не дрогнул. Развернулся к Ваньке и уставился на него так грозно, что подмастерье медника сбился с шага. Бег его сначала сделался трусцой, а потом и вовсе ходьбой на месте.

В общем-то, стало понятно, что приказ Силантия относился непосредственно к котлу. Видимо, медник в отчаянии хотел уничтожить улику. Учитывая Ванькины габариты и силушку богатырскую, двумя ударами он бы этот несчастный котёл превратил в медную тарелку.

Только я выдохнул, обрадовался, что ситуация стала более ясной и почти уже разрешилась, как сзади, со стороны тарантаса, раздался громкий крик:

— Ваше благородие!!! Спасу!!!

Мимо пронёсся Сенька. Кочергу он держал наперевес, точь-в-точь как казак на лубке в трактире у Фрола Игнатьича держал пику. С другой стороны к котлу как раз подбегал Силантий. Медник понял, что его задумка с уничтожением улик не удалась, и приготовился падать исправнику в ноги. Ванька с молотом тоже почти был рядом.

Мой слуга, как торпеда, с разбегу, всем весом врезался в Пряникова. Суть Сенькиного манёвра была, видимо, в следующем: он решил спасти Евсея Мартыновича, подставив под удар молота себя самого.

Пряников от неожиданности охнул и полетел. Летел он недолго, но мощно. Аккурат навстречу Силантию. Исправник врезался в медника, и они оба повалились на землю. Силантий оказался снизу, Евсей Мартынович, как положено лицу государственному, облечённому властью, — сверху.

Сенька замер рядом, перехватил кочергу поудобнее и пригрозил окончательно обалдевшему Ваньке:

— Не подходи! Зашибу!

А Ванька как бы и не подходил. Он остановился. Посмотрел на старосту, который лежал на котле. На хозяина, который ворочался и стонал под исправником. На Сенькину кочергу.

— Так чего делать-то? — спросил здоровяк басом. — Бить котёл али нет?

Пряников, пытавшийся слезть с медника, замер.

— Котёл, значит, велел бить, голубчик? — ласково уточнил он.

Силантий под ним что-то просипел. Разобрать было невозможно. По-моему, клялся Христом Богом, что не виноват и если «его благородие» соизволят слезть, то непременно всё разъяснится.

Стаскивать Евсея Мартыновича пришлось коллективно. Исправник честно пытался подняться сам, но при каждой его попытке Силантий издавал такой звук, будто из кузнечных мехов разом выпускали весь воздух. В итоге мы с Ерофеичем взяли Пряникова под руки и вернули в вертикальное положение. Сенька в подъёме участия не принимал. Он караулил Ваньку.

Евсей Мартынович отряхнул сюртук, поправил шляпу, посмотрел на Сеньку.

— Ты, голубчик, на кой ляд на меня кинулся?

— Дык не на вас, ваше благородие! — оскорбился Сенька. — На дурня вон того, с молотом! Он бить собирался.

— Да на кой чёрт дурню исправника калечить? — удивился Евсей Мартынович.

— Вот! — с гордостью подтвердил Сенька. — Стало быть, испужался.

Пряников перевёл взгляд на меня. Я в ответ развёл руками. Мол, ничего не поделаешь, вот такие у меня ответственные слуги. Мёдом не корми, дай какого-нибудь чиновника спасти.

Следующие пять минут ушли на выяснение, куда подевались остальные три котла.

— Какие остальные, ваше благородие? — искренне возмутился Силантий, держась за рёбра. — Один был. Вот он, сердешный.

Я прошёл вперёд, остановился возле ивы, росшей у самой воды. От её ствола в реку уходили три верёвки. Толстые, в палец.

— А гляньте-ка, Евсей Мартынович, что у нас тут? — позвал я Пряникова.

Тут-то Силантий и сдулся. Оказалось, к верёвкам было привязано моё имущество.

Медник совсем впал в депрессию, загрустил и велел подмастерьям вытаскивать спрятанное добро.

Евсей Мартынович тем временем устроился на чурбане в тени сарая, принялся допрашивать Силантия.

В итоге вот что выяснилось.

Приказчик объявился у Силантия в понедельник, с утра пораньше. Сказал, что после обеда привезёт медь. Четыре котла. Отдаст как лом, по цене, о которой они тут же и сговорились. Условие поставил одно: котлы сразу разобрать на листы. Чтоб к вечеру этих котлов на свете не было. После обеда и правда привёз.

— А ты, стало быть, разбирать не стал, — заметил Пряников.

— Дык, ваше благородие… — Силантий развёл руками. — Целый котёл — он и есть целый котёл. Его продать можно. А лом — он лом. Чего ж добро портить? А ентот, — медник махнул рукой в сторону латаного, — кто ж его купит? Его я на листы и собирался. Для отчёту. Ежли приказчик спросит.

Далее мы выслушали описание приказчика. Оно совпало с рассказом Ерофеича до последней бакенбарды. Только насчёт перстня медник, в отличие от старосты, сомнений не испытывал.

— Золотой, — сказал он уверенно. — Червонного золота. Я в металле толк знаю. И человек этот тульский, ваше благородие. Точно говорю.

— С чего взял? — поинтересовался Пряников.

— Торговался по-тульски. — Силантий поморщился. — Медь по тульской цене считал. В Туле, мол, за пуд лома дают столько, а ты мне сколько? Нашим, епифанским, тульская цена без надобности, они её и не знают. А энтот знал. До копейки. И ещё раз обмолвился: «у нас в Туле». Потом спохватился, да поздно. А ещё… — Силантий хмыкнул. — Он приказчиком прикидывался. Шибко старался. Но как ему котёл на ногу съехал, выругался не по-нашему.

— Как именно? — оживился исправник.

Силантий наморщил лоб, пошевелил губами.

— Сакре… дьё… — старательно выговорил он. — По-французски, стало быть. Дворянин он, ваше благородие. Не из титулованных. Из простых. Из небогатых. Но дворянин — это точно.

Пока мы выясняли детали и беседовали с медником, моё добро наконец вытащили из воды и прикатили к нам. Все три котла. Мокрые, в тине, но целые. Староста тут же принялся кружить вокруг них, как наседка вокруг цыплят.

— Ерофеич, — позвал я. — Котлы тонкие, ты говорил. Что с ними сделать, чтоб служили как следует?

— Днища бы потолще, барин, — ответил он. — Огонь-то снизу. Днище первым и прогорает. Второй лист бы наклепать. Да края подбить. А лучше бы новые, как уговорено было, по двенадцати пудов. Да где ж их взять.

— Силантий, — повернулся я к меднику. — Днища в два листа клепать умеешь?

— Умею, ваше сиятельство… — буркнул тот, всё ещё держась за рёбра.

— Вот и славно. Котлы ты взял краденые. Разобрать собирался. Это, если не ошибаюсь, ущерб. — Я покосился на Пряникова. Тот благодушно кивнул. Мол, так и есть. — Ущерб можно взыскать через суд. Долго, скучно, но взыщу. А можно и не взыскивать. Если ты мне эти четыре котла сделаешь такими, какими они должны быть.

Силантий перевёл взгляд на исправника. Лицо медника озарилось надеждой. Глядишь, и не посадят.

— А его благородие? — осторожно поинтересовался он.

— А его благородие, — Пряников помолчал, потом вдруг усмехнулся, — его благородие, может, и запишет, что ты сам котлы указал. И следствию всячески способствовал. Ежли, конечно, способствовал.

Медник думал недолго. Острог по сравнению с переделанными котлами выглядел куда менее привлекательно.

— Сделаю! — выдохнул он. — Ваше сиятельство, сделаю! Лучше тульских сделаю!

— Только медь, Силантий, чтоб честная, — ласково добавил Евсей Мартынович. — С заводским клеймом. А про краны с постоялого и подсвечники купчихи мы с тобой ещё потолкуем. Отдельно. И про ручки. Те, что для красоты.

Судя по тому, как вытянулось лицо Силантия, честная медь обходилась ему значительно дороже той, что лежала у него во дворе.

В общем, уходили мы со двора медника в полном удовлетворении. По крайней мере, я точно.

Ерофеич оставался ночевать при котлах. Оставлять их без присмотра он отказался категорически. Его инициатива меня только порадовала. Будет кому приглядеть за работой. С Силантием договорились, что к завтрашнему дню всё будет сделано.

— Вы мне по совести скажите, Аркадий Петрович, — начал Пряников, когда мы уселись в тарантас. — В имении сидеть не собираетесь? Верно?

— Верно, — согласился я. После сегодняшнего приключения с медником, думаю, можно Евсею Мартыновичу и не врать. — Но исключительно по необходимости. Вы поймите, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Видите, сколько интересного выяснилось за несколько дней. А если бы я бездействовал?

— Если бы вы бездействовали, ваше сиятельство, мы бы ещё позавчера всё, что надо, у Сычёва Прова Матвеича вызнали. Потому как он бы тогда остался жив.

Исправник помолчал немного, потом кивнул.

— Хорошо. Не вижу другого выхода, кроме как позволить вам заниматься делами. Только учтите, Аркадий Петрович, если вас тоже прирежут, уж простите, я вашего убийцу точно искать не стану. Впервые вижу, чтобы так настойчиво человек лез в самое пекло. Спасение утопающих, говорите… Ну да, ну да. Только как бы этот утопающий мимоходом с собой ещё несколько человек под воду не утянул. А так, конечно, правда ваша. Спасайте.