Глава 8 · Сыт голодному не разумеет

Бумагу я изучал минут пять. И вроде бы в ней всё было написано правильно. По чину. Только сильно она мне не нравилась. И содержанием, и внешним видом.

Мы вышли из винокурни во двор. Остановились возле тарантаса. Староста молча поглядывал в мою сторону, видимо, пытался понять, чего это барин резко стал молчаливым и озадаченным.

— Ерофеич, — повернулся я к винокуру. — А батюшка тебе раньше бумаги присылал?

— На что мне бумаги, барин? — искренне удивился старик. — Я ж грамоте не разумею. Пётр Николаевич сами приезжали. Раз в неделю. Всё на словах: что делать, чего не делать. А ежли в середине недели чего надобно, так Тимофея присылали.

Вот и я о том же. Человек всю весну каждую неделю мотается сюда лично. Все распоряжения отдаёт на словах. И вдруг пишет бумагу. Неграмотному старосте. Отправляет её с чужим приказчиком. Причём в день, когда у него в доме смотрины, а в гостиной вся женская половина семейства Бутримовых.

Руку могу дать на отсечение: бумагу писал кто-то другой. Кто знал про завод, про котлы и про то, что куриловский староста грамоте не обучен, зато барской печати поверит без разговоров.

Список таких знающих, если подумать, получался совсем коротким. Имя в нём было одно — покойный Пров Матвеич. Он не один год вёл барские книги, почерк Петра Николаевича опять же видел сто раз. Насчёт почерка, кстати, надо ещё проверить, так ли он похож на графский.

В любом случае пока что это только версия.

А вот четыре медных котла на четырёх подводах за четыре дня бесследно не растворяются. Значит, их надо искать. Срочно. Это уже след.

Только искать сам я не могу. Ни людей у меня для этого нет, ни законного права. Зато у Евсея Мартыновича и первого, и второго в избытке. Подлог барской бумаги — это уже преступление. Самое оно для земского суда.

— Ерофеич, — сказал я. — Каков он из себя? Приказчик этот.

Староста задумался. Добросовестно, всерьёз, даже лоб наморщил.

— Обнакновенный, — выдал старик через пару секунд. — Две руки, две ноги. Голова, опять же. В картузе.

Сенька, который топтался рядом, понимающе кивнул. Описание его, судя по всему, полностью устроило.

Ну что ж. Уже кое-что. По крайней мере, безруких и безголовых из списка подозреваемых можно вычеркнуть.

В прошлой жизни я подобных историй наслушался досыта. Когда со склада обанкроченной фирмы за ночь вывозят всё, вплоть до унитазов, кладовщики, как один, вспоминают «обычного мужика в кепке». А потом, если правильно спрашивать, вдруг выясняется, что у мужика в кепке не было переднего зуба, на руке синела наколка, а приехал он на «газели» с битой фарой. Память у людей хорошая. Только надо знать, как вытаскивать из неё информацию.

— Где ты стоял, когда они подъехали? — продолжил я расспрашивать старосту.

— Дык… — Ерофеич оглянулся. — Тама. У навеса. Известь гасил.

— Пошли.

Мы вернулись к навесу. Староста посмотрел на меня с подозрением. Видимо, решил, что молодой барин сейчас заставит его гасить известь заново. Для убедительности.

— Становись, где стоял, — велел я. — Лицом куда был?

Ерофеич снова глянул на меня, очевидно сомневаясь, в уме ли барин, но перечить не решился. Потоптался на месте, затем повернулся к дороге.

— Вот так, Аркадий Петрович, вот так и стоял, смотрел, как подъезжают.

— Глаза закрой.

— На что? — насторожился старик.

— Надо.

Староста зажмурился. Причём с таким видом, будто его сейчас будут сечь. Сенька, стоявший рядом, на всякий случай зажмурился тоже. То ли из солидарности, то ли желая продемонстрировать мне собственное рвение.

— Понедельник, — сказал я негромко. — Ты известь гасишь. Солнце где?

— Высоко ужо. Бабы с поля обедать шли, — ответил Ерофеич, не открывая глаз.

— Что слышишь?

— Колёса. — Он помолчал. — Скрипят. Одно шибко скрипело, аж зубы ныли. Немазаное, видать.

Ага. Пошло дело.

— Кто впереди?

— Он. Приказчик. На первой подводе сидел, рядом с возницей. Соскочил, ко мне идёт. Бумагу из-за пазухи тянет.

— Ростом каков?

— Высокий.

— С кого?

Староста приоткрыл один глаз. Оценил присутствующих.

— С Тимофея, похоже.

— Тимофей, — позвал я. — Слезь-ка.

Кучер слегка озадачился. Видимо, прикидывал, не шутит ли барин. Убедился, что не шутит, слез с облучка. Встал рядом со старостой.

Ерофеич оглядел его снизу вверх.

— Не. Пониже был. Вот как энтот.

И кивнул на Сеньку.

Сенька тут же вытянулся во весь рост, встал на цыпочки. Видимо, решил, что раз уж его взяли за образец, то образец должен быть видный.

— Не тянись, — велел я. — Нормально встань. Что за цирк?

Арсений разочарованно опустился на пятки.

— Да, точно как энтот, — обрадовался Ерофеич, — Только у вашего слуги рожа больно вороватая, а у приказчика…— Староста помолчал пару секунд, потом хмыкнул, — Хотя она и того была не дюже честная.

Тимофей удовлетворенно кивнул и, не дожидаясь разрешения, полез обратно на облучок. Свою часть следственных действий он посчитал законченной. А уж тот факт, что на подозрительного приказчика похож Сенька, а не он, обрадовал кучера неимоверно.

— Толстый? Худой? — продолжал я пытать старосту.

— Сухой. Навроде меня.

— Борода?

— Не. Бритый. И усов нет. Только бакены. Вот тута. — Ерофеич провёл пальцами по щекам. — Рыжеватые.

Бритый, с бакенбардами. Значит, не мужик. Мещанин, мелкий чиновник — в общем, кто-то из городских.

— Говорил как?

— Чудно говорил. Гладко. «Извольте-с», «любезный». Меня любезным звал. — Староста поморщился, будто ему до сих пор было неприятно. — И бумагу вслух читал бойко. Не по складам.

— Руки видел?

— Руки как руки…

— Пальцы какие? Чистые? В мозолях?

Ерофеич снова зажмурился. Помолчал. Открыл глаза.

— Чистые. Белые. Мужицкие руки не такие. И перстенёк имелся. На мизинце. Медный, а может, и не медный. Блестел.

Тем временем вокруг нас начали собираться местные. Весть о прибытии молодого барина облетела Куриловку очень быстро. Естественно, куриловским захотелось своими глазами посмотреть на своего нового хозяина.

Сначала прибежали мальчишки. Потом бабы. Потом подтянулись мужики, которые вроде бы шли мимо, по своим крестьянским делам, но почему-то остановились.

— Чернявый он был, барин! — не выдержала одна из баб. — С усищами! Во какие усища!

Крестьянка развела руки в стороны.

— Сивый! — возмутился Ерофеич.

— Чернявый!

— Сивый, говорю!

— Ты, голубушка, где стояла? — спросил я бабу, пока они со старостой не вцепились друг другу в физиономии.

— Дык у колодца. По воду шла.

— И где твой усатый чернявый сидел?

— Так в последней подводе, барин, — уверенно ответила женщина.

— Вот, — кивнул я. — А Ерофеич видел того, кто бумагу совал. Значит, оба правы. Разные просто люди. У него сивый, а у тебя чернявый.

Баба и староста посмотрели друг на друга с большим недовольством. Видимо, им было обидно, что правы оба, а не кто-то один.

— А у них лошадь хромая исчо! — выкрикнул из толпы белобрысый пацан лет десяти. — На последней подводе! Задней ногой припадала!

— Какой именно? — оживился я.

Пацан честно задумался, поднял сначала одну руку, затем вторую.

— Ежли сзади глядеть — то левой, — уверенно ответил он.

Хорошо. Хромая лошадь и немазаное колесо. Деталей становится всё больше.

— Ерофеич. — Я снова переключился на старосту. — Теперь давай сразу в конец событий. Как уезжали?

Тот сразу, без моих подсказок, снова закрыл глаза и несколько секунд молча, напряжённо сопел.

— Уезжали… — начал он осторожно, будто боялся ошибиться в каждом слове. — Котлы на подводах, значится, рогожей прикрыты. Мужики верёвками увязывали. Приказчик ентот на первую сел и крикнул им, чтобы поспешали. Мол, до сумерек в город надобно поспеть, а то…

Тут староста осёкся. Открыл глаза и уставился на меня с искренним изумлением.

— До города, — повторил он. — А ведь и не помнил…

— До какого города? — Я сделал «стойку». — До Тулы?

— Дык до Тулы никак, ваше сиятельство. С таким грузом и за три дня не доползёшь. — Ерофеич махнул рукой куда-то в сторону Пронина. — Город — енто Епифань. Больше тут городов нету.

Вот так. А в бумаге было написано «в Тулу, на переделку».

— Последнее, — сказал я. — Ломы у тебя брали? Или свои были?

— Свои. Два лома да кувалда. — Староста пожал плечами. — Они ж с ходу ломать взялись. Я ещё рта не закрыл, а они уже кладку колотят.

— Дорогу к винокурне спрашивали?

— Не. Прямо к ней и правили. Будто сто раз бывали.

Свои ломы. Значит, заранее знали, что котлы вмазаны в печь, а не просто стоят. Дорогу не спрашивали. Значит, кто-то им всё рассказал. Причём опять же рассказал человек, который здесь бывал и всё видел своими глазами.

И снова всё упирается в Прова Матвеича. Он бывал и видел. Жаль, что вороватый управляющий помер, его уже ни о чём не спросишь.

Итого, что мы имеем? Приказчик ростом с Сеньку, сухой, бритый, бакенбарды рыжеватые. Говорит гладко, «любезный» да «извольте-с». Грамотный, руки чистые, на мизинце перстень. В распоряжении у него было четыре подводы, у одной колесо немазаное, на последней лошадь припадает на заднюю левую. Свои ломы и кувалда. Дорогу знали. Уехали в Епифань.

Для 1827 года — практически готовый фоторобот и целая куча улик.

Ерофеич смотрел на меня как-то по-новому. Без прежнего недоверия. Похоже, в голове старосты никак не укладывались в ряд молодой барин, о котором никто ни одного слова хорошего не говорит, и тот, кто только что вытащил из него целого приказчика с перстнем и бакенбардами.

— Энто я всё помнил? — недоверчиво спросил старик.

— Ты. Я только спрашивал. А теперь собирайся, — велел старосте. — Со мной поедешь. В Епифань. К исправнику.

Ерофеич побледнел, стянул с головы шапку, прижал её к груди.

— Энто за котлы-то… в острог?

Тут же толпа местных хором охнула, кто-то начал причитать. Парочка баб вроде собрались голосить.

— В свидетели, — пресек я на корню зарождающуюся истерику.

Староста подумал, почесал затылок.

— В свидетели, ваше сиятельство? А енто лучше?

— Намного, — успокоил я Ерофеича.

— Не боись, дед, — великодушно сообщил Сенька. — Барин у нас такой вумный, что страсть. И слово держит. Ежли говорит, что не в острог, значит, точно не туда. Ну, может, выпорют для приличия, чтобы барское добро налево-направо не раздавал, так с тебя не убудет.

Пока Ерофеич собирался, я устроил небольшое собрание-летучку для местных. Велел завод стеречь, полоть свёклу дальше и никому ничего не выдавать без моего личного слова. Хоть с бумагой явятся, хоть с печатью, хоть с иконой. Мужики слушали внимательно и кивали. Им, по-моему, сильно понравилось, что никому ничего отдавать не надо.

Сахарную голову, завёрнутую в тряпицу, я прихватил с собой. Пусть Евсей Мартынович своими глазами увидит, что батюшкин завод не выдумка и не пьяные бредни беспутного графского сына.

Ерофеич взгромоздился на облучок рядом с Сенькой и Тимофеем. Облучок на троих рассчитан не был. Сенька оказался зажат между кучером и старостой так, что его развернуло полубоком. Я велел слуге не заниматься ерундой и перебираться ко мне на лавку.

Тимофей тронул вожжи, тарантас покатился вперёд.

Обед я, судя по всему, пропущу. Нянька, конечно, не обрадуется. Но Агафья с обедом в Столпове, а котлы — в Епифани. Второе всяко сейчас важнее.

Оставался один вопрос: как объяснить исправнику, что в городе делает граф, которому велено имение не покидать. Впрочем, тут Евсей Мартынович мне сам помог. Позавчера, в присутствии, он сказал дословно: «Из имения ни ногой. Кроме как сюда, и то когда позову».

Сюда — это в земский суд. Туда я и ехал. А что не позвали — так просто пока не успел. Как о пропавших котлах узнает, сразу появится желание побеседовать. А я уже тут, на месте. Работаем на опережение.

В Епифань мы въехали, по моим прикидкам, около часа пополудни. Тимофей, не дожидаясь указаний, повернул прямиком к присутственным местам.

В казённом здании стояла сонная тишина. Время было обеденное, а обед у местных, так понимаю, дело святое. Прямо Испания какая-то, а не Тульская губерния. Сиеста.

Я сразу промаршировал к кабинету, где в прошлый раз беседовал с Пряниковым. Евсея Мартыновича на месте не обнаружилось. В комнате «присутствовали» двое. Первый — дворянский заседатель Капитон Саввич. Он был занят важным делом. Спал, откинувшись на спинку стула и сложив руки на животе. На моё появление этот господин вообще никак не отреагировал. Даже глаз не открыл. Вторым оказался тот самый ушастый писарь. Любитель писать все в деталях.

Увидев меня, писарь вскочил и вытянулся так старательно, будто в дверь вошёл по меньшей мере губернатор.

— Евсей Мартынович где? — спросил я с ходу, не тратя время на любезности.

— Обедать изволили, ваше сиятельство. Домой отправились.

— А вернётся когда?

Писарь задумался. Причём всерьёз, с полной ответственностью, как человек, которому задали вопрос по службе.

— Это смотря что на обед подали, ваше сиятельство, — ответил он наконец. — Ежли щи, так к трём часам. А ежли пироги, так, бывает, и к завтрему.

Ждать до трёх, а то и до завтрашнего утра, в мои планы никак не входило. Котлы сами себя не разыщут. Их за это время могут увезти гораздо дальше Епифани.

Я поблагодарил писаря, на всякий случай спящего Капитона Саввича тоже, вышел на улицу. Где живёт Пряников, знает Тимофей. Он к нему уже ездил.

Дом Евсея Мартыновича оказался под стать хозяину. Приземистый, широкий, основательный. Даже крыльцо у него было больше обычного.

Дверь открыла кухарка. Дородная баба в переднике встала на пороге, загородив собой весь проход, и сообщила, что барин обедают, беспокоить их никак не велено.

Спорить я не стал, снял шляпу и сунул бабе в руки. Пока кухарка соображала, на кой ляд ей графская шляпа и что теперь с этой шляпой делать, протиснулся мимо неё в сени.

Столовую искать не пришлось. Определил её по звукам, которые ни с чем не перепутаешь. Звяканье посуды, громкие причмокивания, протяжное «ух, хорошо».

Игнорируя возмущение кухарки, быстрым шагом подошёл к двери, открыл створку.

Евсей Мартынович сидел за столом без сюртука, в одной жилетке, расстёгнутой на нижние пуговицы. За воротник была заправлена салфетка размером со скатерть. Перед исправником стояла миска щей, в которой при желании можно было искупать младенца. Судя по количеству содержимого, Евсей Мартынович уже прошёл примерно половину пути.

Увидев меня, исправник замер. Ложка застыла у самого рта. Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга. Потом Евсей Мартынович, видимо, решил, что я ему мерещусь, и щи всё-таки проглотил.

Зря. Они пошли не в то горло.

Кашлял исправник долго, громко, со слезами. Лицо его из привычно бордового сделалось свекольным. В столовую влетела кухарка, увидела хозяина в таком состоянии и, недолго думая, принялась колотить его по спине. Моей шляпой. Другого под рукой у неё не оказалось.

— Будет, Лукерья, будет! — замахал на неё исправник, когда наконец смог говорить.

Он отдышался. Вытер слёзы салфеткой и посмотрел на меня долгим, тоскливым взглядом.

— Ваше сиятельство, — осторожно начал Евсей Мартынович. — Я человек простой. Ежли граф Вельяминов пообещали-с сидеть у себя в имении, так оно мне и думается — сидит в имении. А что в итоге? Граф Вельяминов отчего-то стоит в моей столовой. И, заметьте, моя столовая не имеет никакого отношения к вашему имению. — Исправник вздохнул, помолчал. — За одну неделю вы мне, Аркадий Петрович, уже третий раз трапезу портите. Сначала батюшка ваш, царствие небесное. Потом Пров Матвеич. Нынче-то хоть, надеюсь, никого не зарезали?

— Нынче нет, — успокоил я его. — Нынче обокрали.

— Ну, это уже, можно сказать, послабление, — обрадовался Пряников. — А из имения, позвольте узнать, вы как выбрались? Я ж вас просил. Ни ногой.

— Кроме как сюда. Ваши слова, Евсей Мартынович.

Исправник снова помолчал несколько секунд. Вид у него при этом стал совершенно несчастный. Мне кажется, он начал понимать, что у графа Вельяминова совершенно нет совести.

— Сюда — это в присутствие, ваше сиятельство, — попытался Пряников доказать свою правоту.

— Сразу туда и поехал, Евсей Мартынович. Любопытно, что я там был, а вас там не было. Хотя день так-то… — Моя рука обвиняюще указала на окно. — День в самом разгаре. А вдруг кого-то убьют или ограбят? Что тогда делать? Прошу заметить, и правда ограбили.

— Ну, рассказывайте, раз уж явились. — Пряников отломил горбушку и снова взялся за ложку. — Только, сделайте милость, покороче. Щи стынут.

Я принялся вводить исправника в курс дела. Обо всём. Начал с завода, с того, что он практически был готов, бери и работай. Закончил котлами и детальным описанием людей, эти котлы забравших. Подделанное графское письмо, естественно, тоже упомянул.

Евсей Мартынович слушал и продолжал поглощать щи.

Я закончил, сделал шаг вперёд, положил на стол письмо, якобы написанное графом.

Пряников со страдальческим видом убрал ложку, вытер руки салфеткой, взял бумагу. Прочёл её. Подержал на свету, разглядывая печать.

— Хорошо сделано, — задумчиво сказал он. — Добротно. Умеют же черти, когда не надобно.

Потом отложил письмецо, стряхнул крошки с усов. Снова взял ложку. Посмотрел в миску, куда Лукерья успела подлить щей, и, судя по выражению лица, принял окончательное решение.

— Вот что, Аркадий Петрович. Езжайте-ка вы домой. А я этим делом займусь.

— Нет, — категорично отрезал я. — Давайте сейчас.

— Сейчас, — очень терпеливо, как малому дитю, принялся объяснять Евсей Мартынович, — у меня обед. Сейчас никак не получится.

Ложка со щами снова поплыла ко рту.

— Это да, — согласился я. — Но если вы от обеда откажетесь, то у вас будет орден. А что важнее? Щи сейчас или орден потом?

Исправник от неожиданности снова подавился. Тут я Лукерью ждать не стал, сам подскочил к чиновнику и со всей дури несколько раз ударил его по спине. Сделал это с огромным удовольствием, кстати. Была бы моя воля, и по голове постучал бы, чтобы она быстрее начала работать.

— С какой… — начал Пряников, откашлявшись. — С какой такой радости… орден? Да не бейте вы меня уже! Всё прошло.

— Так вы целую шайку накроете, Евсей Мартынович, — пояснил я, вернувшись на своё место. — Похитителей графских котлов. И фальшивомонетчиков.

— Почему фальшивомонетчиков? Откуда взялись фальшивомонетчики? — вытаращился на меня Евсей Мартынович. — Мы же только про котлы говорили.

— А кто их знает, чем они ещё промышляют? — пожал я плечами. — Ежли люди графскую руку подделывают и печать с гербом, то ассигнации, полагаю, легко нарисовать могут. Вот поймаете их, начнёте спрашивать, а они вам всё и расскажут. Новость потом дойдёт до губернии, оттуда до Петербурга. А в Петербурге за фальшивомонетчиков нынче ордена дают. За целую банду и подавно.

Евсей Мартынович смотрел на меня не мигая. Долго. Секунд двадцать. Лицо у него при этом было совершенно непроницаемое, только кончики рыжих усов чуть заметно шевелились. Видимо, исправник пытался понять, давно ли Аркашка так поумнел и обнаглел одновременно, что начал над исправниками издеваться.

Конечно, Пряников понял, что никакие ордена никто ему не даст и что я просто изо всех сил пытаюсь выманить его из дома.

Евсей Мартынович положил ложку. Отодвинул миску. Сдёрнул из-за ворота салфетку и бросил её рядом с тарелкой.

— Чёрт с вами, ваше сиятельство, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Идёмте. Знаю я тут одного человечка. Ежли в Епифани какая лошадь на заднюю ногу припадает, он про то первым узнаёт.