Глава 13 · Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня

Мы дошли до тарантаса, уселись. Сенька выглядел таким довольным, что невольно хотелось дать ему леща. Не как крепостному, а как пацану, который уже пять минут разыгрывает пантомиму: «Ой, что я знаю! Что знаю!»

Слуга раздулся от важности, стал шире себя обычного раза в полтора. Видно было — новости действительно есть, и он сейчас лопнет от распирающей его информации.

— Ну? — Я хмуро посмотрел на Арсения. — Ты сегодня вознамерился изображать из себя молчаливую статую? Или всё-таки поделишься с барином, о чём говорят люди в трактире?

— Дык это, Аркадий Петрович… — начал Арсений, усаживаясь поудобнее. — На крыльце-то оно несподручно было. Сейчас всё расскажу. Много чего говорят!

Тимофей, не дожидаясь распоряжений, тронул. Тарантас скрипнул, качнулся и покатил со двора.

Площадь к этому времени опустела совсем. Гусь ушёл по своим гусиным делам, свинья, надо полагать, тоже нашла чем заняться. Только будочник у полосатой будки стоял на прежнем месте, в прежней позе и, судя по всему, продолжал безмятежно спать.

— Много чего — это не ответ, — сказал я. — По порядку давай.

— Дык я и по порядку! — ответил слуга. — Значит, так. Прошка Кривой, что при рядах сидит, дочку в Товарково отдал, за вдового. А вдовый-то, сказывают, с норовом…

— Сенька.

— … а у Матрёны, которая с Кузнечной, корова пала, и она теперича…

— Сенька!

Арсений осёкся, глянул на меня виновато. Похоже, он вовсе не издевался и не тянул время, чтобы показать барину свою полезность. Сенька просто честно пересказывал всё, что говорили за столом, с самого начала. Его сиятельство сказал «по порядку», вот слуга и старается, выдаёт информацию ровно по ходу её поступления.

— Про тех господ, что осенью приезжали, — уточнил я терпеливо. — Про них что говорят.

— А! — Слуга просиял и снова заёрзал. — Про них! Дык я ж с того и начал бы, ежли б вы не перебивали…

Дальше дело наконец пошло.

Я слушал внимательно и мысленно откладывал в сторонку то, что имело хоть какую-то ценность. Ценного оказалось два пункта. Но эти два пункта, чёрт побери, стоили всего сегодняшнего вечера.

Пункт первый. Господа действительно были, и действительно они останавливались в заведении Фрола Игнатьевича. Приехали эти нехорошие люди в Епифань на почтовой карете, по округе их возил местный. Наняли епифанского мужика с телегой, Филата, он при них и крутился все три дня. С ним «землемеры» ездили к Гарёвке и назад. Филат этот жив, здоров, промышляет извозом, живёт на выселках за собором.

То есть имеется вполне реальный человек, который своими глазами видел этих господ, а значит, мог и слышать чего-нибудь в их разговорах.

Пункт второй. Мужик с лопатой, про которого рассказывал Данила, тоже был местный. Поденный. Наняли его тут же, в городе, за деньги, и три дня он копал, где показывали. Имени его Сенька не выяснил, но знает, что тот с Кузнечной улицы, и что потом в трактире хвастался щедрой платой.

Прекрасно. Значит, есть второй свидетель.

Остальная информация касалась непосредственно господ-«землемеров». Их было трое: молодой в очках, который всё писал в книжечку; постарше, который платил; и третий, который вообще ни с кем не разговаривал и даже слова не произносил. То ли немой, то ли просто молчун.

К тому, что постарше, обращались «ваше благородие», стало быть, не купец — дворянин либо чиновник. Приехали по тульской дороге, ночевали, понятно, у Фрола Игнатьича, и Фрол ими потом долго хвастался как самыми приятными постояльцами в своей жизни.

Самое забавное, епифанские мужики искренне решили, что господа искали клад. На проклятой земле, где дым из оврага идёт, — самое место для клада. И зарыл его туда ни больше ни меньше сам чёрт. С копытами и рогами. Сенька сказал, что половина трактира уверяла, будто своими собственными глазами того чёрта видали. Он периодически летает над Епифанью проверять зарытое добро.

В этой части своего рассказа Сенька так вдохновился, что, по-моему, начал уже сочинять от себя. Пришлось его оборвать.

— Хватит. — Я махнул рукой. — Ты, Арсений, давай дуракам не уподобляйся. Сто лет чертям не приснилась наша губерния и наша пустошь. Людям лишь бы жути нагнать и найти объяснение тому, что они сами понять не в силах.

— Так вы чо ж, думаете, не было чёрта и клада? — искренне огорчился Сенька.

— Уверен.

Продолжить фразу о суевериях и заблудших крестьянских умах у меня не получилось, потому как тарантас резко и крайне неожиданно встал на месте. Я даже качнулся вперёд.

Тимофей на облучке буркнул что-то короткое и, судя по интонации, непечатное.

Улица, на которую мы свернули, оказалась узкой — два плетня, между ними колея, и по бокам ни вершка. А навстречу нам выехала коляска. Теперь она тоже остановилась и стояла шагах в десяти перед нами.

Коляску я, кстати, узнал. Вернее, не успел ещё забыть. Видел её утром возле собственного крыльца. Вот только сейчас в этой коляске не было ни Варвары Гордеевны, ни её активных родственниц. Там сидел мужик, совершенно мне не знакомый. Что, в принципе, не удивительно. Мне тут вообще никто не знаком.

Вместо двух гнедых запряжена была скромная лошадка. Так понимаю, рабочий вариант. Гнедые — это только на выезд, чтобы ткнуть разорившегося графа в физиономию: мол, смотри, что у меня есть. А у тебя, хоть ты и дворянин, нету.

— Барин, — встрепенулся рядышком Сенька. — Так это ж Бутримов. Гордей Силыч.

Вот и здравствуйте. Уж что-что, а встреча с купцом первой гильдии в мои планы не входила. Впрочем, он тоже выглядел слегка удивлённым. Думаю, и Гордей Силыч не рассчитывал упереться в будущего зятя вот так, посреди улицы в Епифани.

Бутримов наклонился вперёд, что-то тихо сказал кучеру. Лошадь с коляской двинулись назад, совсем немного, буквально шагов на десять. Потом кучер свернул в небольшой проулок, который, слава богу, имелся слева. Иначе ситуация вышла бы сложная. Коляска и тарантас — это не машины, которые способны легко ехать задним ходом. Те самые десять шагов были единственно возможными.

Тут же, не дожидаясь, когда Тимофей тронет с места, Бутримов выбрался из коляски и направился ко мне.

А вот это уже нехорошо. Потому как сейчас общение с папенькой расстроенной невесты было совсем неуместно.

Гордей Силыч оказался человеком плотным, немолодым, лет пятидесяти с чем-то. Одет он был… наверное, дорого. Тёмный сюртук хорошего сукна, смешная шляпа, напоминающая инструмент фокусника, из которого достают кролика, начищенные до зеркального блеска сапоги. Всё добротное, качественное, ношеное пару раз, не больше.

Но главное, в отличие от супруги, Гордей Силыч не тяготел к купеческой пошлости. Я не заметил на нём ни колец, ни цепочек, ни вообще чего-либо блестящего.

— Ваше сиятельство, — произнёс Гордей Силыч, как только оказался возле моего тарантаса. Затем он поклонился. Ровно настолько, насколько положено купцу кланяться пред дворянином. — Какая неожиданная встреча.

— Да уж. Пути господни неисповедимы, — туманно ответил я.

При этом лихорадочно анализировал ситуацию. Этот чёртов купец не представился, а просто поздоровался. Значит, Аркашка как минимум один раз с ним уже встречался. То есть надо делать вид, будто мы знакомы.

— А я уж грешным делом подумал, не к нам ли вы ездили, — Бутримов улыбнулся. — Мы ведь тут неподалёку живём. Думал, может, захотели навестить Варвару Гордеевну. Она, знаете, после вашей утренней встречи приехала в расстроенных чувствах.

Самое интересное, Бутримов производил впечатление чертовски приятного человека. Даже сейчас, упомянув наше не самое удачное утро, он сделал это без малейшего намёка на обиду или осуждение. Наоборот, смотрел на меня добрым открытым взглядом и, по-моему, немного сочувствовал.

Ещё я отметил, что в разговоре Бутримова нет того заискивания и вот этих дурацких «што-с», как, например, у Фрола Игнатьевича. Видимо, купец первой гильдии — это уже, считай, элита торгового сословия.

— Нет. Не к вам ездил, Гордей Силыч, — сказал я. — Вы уж простите, но думаю, такой поступок был бы крайне глупым. Явись я к незамужней девушке вот так, на ночь глядя… Сами понимаете. Даже присутствие маменьки или тётушки не спасло бы нас от пересудов. А я пока не уверен, что мы с Варварой Гордеевной потом эти пересуды остановим громкой свадьбой.

Бутримов почти минуту просто смотрел на меня. Стоял рядом с тарантасом и пялился. Я даже начал чувствовать себя неуютно.

— А мы поглядим, как оно будет, — ответил он наконец и снова улыбнулся. — Вы ещё молоды, Аркадий Петрович, с Варварой Гордеевной прежде не встречались. Думаю, надо время, чтобы всё сладилось. А сейчас…

Купец приподнял шляпу, сделал короткий полупоклон.

— Сейчас позвольте откланяться. Дела, знаете ли. Доброй вам ночи.

Он развернулся и пошёл к проулку, в котором стояла его коляска.

Наш тарантас тронулся с места, и мы, слава богу, покатили вперёд.

Слава богу, потому что от встречи с Бутримовым у меня остались двоякие ощущения. Несомненно, он выглядел как очень приятный и положительный персонаж. Разумный, воспитанный, добрый. Эдакий всё понимающий дядюшка. Но при этом внутри возилось какое-то мерзенькое чувство, будто вся его доброта и положительность — очень хорошо сделанная, отлично посаженная маска.

Минут пять мы ехали в тишине, потом Сенька протяжно вздохнул и тихонько выдал:

— Ох, батюшка граф серчать будут…

Я покосился на слугу. Тот ещё раз вздохнул, а потом пояснил:

— Так вы же, барин, только что Гордею Силычу почитай в глаза сказали, что не намерены жениться на его дочери. А такое без ведома Петра Николаевича говорить нельзя было. Сговор между нашим графом и Бутримовым имеется про свадьбу. Ни вас, ни Варвару Гордеевну, уж простите, тут не спрашивали.

— Батюшка граф… — повторил я за Сенькой задумчиво. — И правда, наверное, будет снова кричать. Ну ничего, переживу. Не хотелось бы давать пустую надежду Гордею Силычу и его дочери, потому как жениться я не намерен. Так зачем людей в блуд вводить?

Конечно, я мог Сеньке этого всего и не говорить. Кто он такой, по местным меркам? Крепостной и слуга, который рядом ходит как тень. Но вот Сенька, несмотря на всю его безалаберность, нравился мне искренне. А главное, он несомненно был привязан к Аркашке. Даже при том, что мой предшественник, судя по всему, являлся редким кретином и мудаком.

Я замолчал, принялся изучать проплывавший мимо живописный пейзаж. Из города мы уже выехали, и теперь по обе стороны тянулись перелески да поля.

На самом деле просто анализировал, продумывал, прочитывал всё, что удалось сегодня выяснить. Раскладывал информацию по полочкам и прикидывал свои действия на ближайшие дни. Тут надо чётко понимать, куда пойду и что буду делать, по порядку.

За этими раздумьями не заметил, как пролетела дорога. А она заняла, так-то, не меньше полутора часов.

В Столпово мы въехали, когда уже начало темнеть. Навскидку, думаю, было около десяти вечера.

Село затихло, народ, похоже, готовился к очередному трудовому дню. Так понимаю, крестьяне ложатся спать рано, потому как вставать им тоже ни свет ни заря.

Дома темнели однородной массой. Даже собаки молчали. Церковь торчала над крышами чёрным пятном, пруд лежал внизу, как разлитая смола.

Усадьба тоже оказалась погружена в темноту, за исключением двух окон на первом этаже. Ворота были открыты, и как только тарантас вкатился во двор, из темноты вылетели две дворовые собаки. Видимо, собрались защищать свою территорию. Однако, пробежав пару метров нам навстречу, узнали лошадей, Тимофея и тарантас. Разом сбавили ход, потом вообще остановились, принялись вилять хвостами как умалишённые.

Радуются. Приятно.

Следом за собаками из сумрака, как чертов ночной дозор, появился Наум Егорыч. Выплыл прямо из темноты. Аж не по себе стало. В руках он держал связку ключей и фонарь.

Денщик замер прямо у крыльца, дожидаясь, пока тарантас подъедет ближе и остановится. Только когда наш транспорт скрипнул в последний раз и замер, Наум пошёл закрывать ворота.

Тут же на крыльце обозначилась Агафья со свечой в жестяном фонаре.

— Ах ты паршивец! — рявкнула старуха так, что огонь свечи испуганно взметнулся. — Ах ты дурень бессовестный! Я тебе что говорила⁈ Я тебе что наказывала, когда вы со двора выезжали⁈

Я, честно говоря, с такой встречи немного прибалдел. Подумал, не сошла ли бабуля тут с ума в моё отсутствие. И только в следующее мгновение сообразил, что эта ругань предназначалась вовсе не мне. Агафья бранилась на Сеньку.

А вот тот сразу понял, о чём идёт речь. Втянул голову в плечи и начал медленно сползать с тарантаса, при этом поглядывая в сторону закрытых ворот. Видимо, сожалел, что дорога к отступлению перекрыта. Потому как Аркашкина нянька и правда была очень зла.

— Агафья Тихоновна, дык мы же ж совсем немножко задержались…совсем чуть-чуточку… — залебезил Арсений, стараясь держаться подальше от старухи.

— Дык! Он мне «дык»! — Бабка спустилась по ступеням всё с той же неожиданной для своих лет прытью. — Ночь-полночь! Барин не кормлен, второй день на ногах, а ты его по уезду катаешь! Я тебе все вихры повыдеру, вот как бог свят, до последнего волосёнка!

— Да я ж не катал! — взвыл Арсений. — Я ж его отговаривал!

— Отговаривал он!

Дальнейшее объяснение было заведомо бессмысленным, и Сенька это понимал. Сказать «барин сам так велел» он не мог. Потому что для Агафьи такого ответа просто не существовало. Барин ничего плохого велеть не способен. Стало быть, виноват слуга.

Агафья кинула на Сеньку последний яростный взгляд, потом переключилась на меня. Голос её в одно мгновение изменился, стал слаще сиропа.

— Аркашенька… Голубчик… Иззяб весь, поди? Пойдём, пойдём, я тебе ужин оставила, всё горяченьким держала…

— Погоди, Агафья. — Я выбрался из тарантаса, размял поясницу. — Батюшка где?

— Так отдыхать изволили Пётр Николаевич, — продолжала суетиться рядом старуха. — Он, Аркашенька, в последнее время больно плох. К вечеру ужо сил совсем нет. Это от нервов, сокол мой ясный. Точно от нервов.

— Спит, значит… — с некоторой досадой протянул я.

Ну что ж, выходит, и с папенькой разговор откладывается на утро. Тем более разговор этот будет долгий. Потому что до сих пор я не понимал одной вещи. Люди на пустоши — да. Кто-то скупает закладные и векселя — тоже ок. Но изначальная причина положения Вельяминовых была мне до сих пор не понятна.

Чтобы заиметь такие долги, надо без удержу тратиться на лево и направо. То, что Аркашка столько набедокурить не мог, это уже понятно. Но тогда в чём причина бедственного положения? Куда утекали денежки? Почему? Ответить на эти вопросы мог только граф.

В итоге пришлось идти к себе в комнату без всяких продуктивных бесед.

От ужина с трудом отбился. В трактире Аристарх Львович в основном пил, а я в основном ел. Так что сейчас мой желудок при всём желании не принял бы ни черта.

Переоделся. Сам. Улёгся в постель. Ещё немного погонял мысли насчёт завтрашнего дня.

Первым делом — разговор с отцом, потом поездка к Прову Матвеичу, встреча с Гиацинтовым для получения информации.

Потом… потом будем смотреть по ситуации. Многое зависит от того, насколько откровенным будет граф.

Уже засыпая, услышал в коридоре шаги. Половица под чьей-то ногой скрипнула — раз, потом, чуть дальше, ещё раз.

Интересно, кого там чёрт носит? Может, Сенька караулит мой покой? А может, Наум пошёл к Петру Николаевичу проверить, не нужно ли чего барину.

Я повернулся на другой бок и уснул. Судя по глубине и крепости сна, продрых всю ночь.

Разбудил меня визг.

Женский и такой громкий, что глаза открылись мгновенно. Следом раздался топот. Кто-то пробежал сначала в одну сторону, потом в другую. Потом опять заорала женщина. Судя по знакомым интонациям — Агафья.

Я упорно лежал, не поднимался. Сильно не хотелось подключаться к творящемуся в коридоре бедламу. Опять какая-то ерунда приключилась.

Однако, дальнейшие события приобрели размах крайне неожиданный и неприятный. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

В проёме стоял Сенька. Босой, в одной рубахе, с совершенно белым лицом и такими же белыми губами.

— Барин!!! — Голос у него сорвался в какой-то щенячий визг. — Убили!!! Батюшку графа убили!!!