Глава 14 · Завтра может и не быть…
На самом деле определить, мёртв человек или жив, несложно. Живые они как-то пободрее выглядят. Это первое. Второе — в них отсутствуют всякие посторонние предметы. В-третьих, как правило, если человек не труп, он вряд ли уляжется на пол в лужу собственной крови.
Все эти три пункта граф Пётр Николаевич Вельяминов нарушал самым скотским образом. Он лежал на полу кабинета в той самой луже и вообще ни разу не казался бодрым. Более того, у Петра Николаевича прямо из груди торчала сабля. Это, пожалуй, во всей ситуации было самым отвратительным. Потому как холодное оружие, которым проткнули грудь, не даёт возможности списать смерть на сердечный приступ или кровоизлияние в мозг. А жаль. Такой вариант устроил бы меня больше.
Не то чтобы меня вообще устраивала смерть графа. Ни в коем разе. Каким бы самодуром и солдафоном он ни был, но человечка жаль. Другой вопрос, я смотрел на тело Петра Николаевича и не испытывал ровным счётом ничего. Это логично и даже понятно. Мы чужие друг другу люди. За два дня при всём желании любовью к постороннему человеку не проникнешься. Но на меня в этот момент пялились несколько человек, и вот для них требовалось изобразить горе. А оно, чёрт его дери, не изображалось. Актёр из меня никудышний.
Я поморщился и снова посмотрел на саблю. Она торчала из груди графа под неправильным углом. Эфес тянуло к полу, потому клинок не гордо стоял, а устало клонился. Имеет ли это значение? Не знаю. В моём времени любой криминалист мог бы почти сходу сказать, кто наносил удар и с какой силой. Мужская рука была или женская, удар вышел целенаправленный или как самооборона. Но в 1827 году таких умельцев вряд ли сыщешь. Это весьма прискорбно.
Потому как мне очень хотелось бы выяснить, кто, а главное, на хрена убил Петра Николаевича Вельяминова. Хотя бы потому, что смерть графа делала всё происходящее с разорением и долгами ещё более подозрительным.
Я осторожно сделал несколько шагов вперёд, приблизился к телу. Присел на корточки. Руками ничего не трогал, просто изучал.
Кровь под трупом успела свернуться и потемнеть почти до черноты. Значит, убили папеньку достаточно давно, как минимум несколько часов назад. Я лёг спать где-то около полуночи, сейчас, судя по всему, часов восемь утра. Вот тебе и промежуток, в который произошло убийство. Потому как до полуночи Агафья графа видела вполне живым, правда утверждала, что тот ушёл в спальню и лёг спать. Спальня, прямо скажем, совсем не кабинет. Это абсолютно разные помещения. То есть батюшка за каким-то чёртом встал, попёрся на своё рабочее место и там получил удар саблей.
Я поднялся, оглядел комнату.
На письменном столе, у самого края, стояла плошка с огарком. Свеча выгорела дотла, до самого дна, и наплыв застыл коркой. Выходит, граф пришёл сюда ночью, со свечой, и свеча горела столько, сколько ей было отпущено.
Сам Пётр Николаевич был одет в рубаху, штаны, обут в сапоги. Без сюртука. То есть в кабинет он явился сознательно, а не в приступе лунатизма. Вряд ли папенька спал в сапогах. Черт… Еще одна более-менее приличная версия отпадает.
Все четыре ящика письменного стола оказались выдвинуты и вывернуты на пол. Бумаги лежали россыпью, тетради — веером, чернильница валялась на боку. Одна папка, распущенная, доехала до самого окна.
В кабинете что-то искали, причем искали впопыхах, не заботясь о порядке. Какой, однако, бессовестный убийца. Бардак навел, графа замочил и бросил все это добро как есть. Разбирайтесь, люди добрые.
Имелась еще одна примечательная деталь. На левой руке графа виднелся перстень с нехилым таким камушком. Видимо, не все папенька продал, как утверждал мне при прошлой встрече. И вот что интересно: перстень не сняли. Получается, ограбление тоже исключаем. Убийца действовал вовсе не ради наживы. Думаю, его интересовали бумаги, которые он как раз и пытался найти.
Нашел ли? Вот в чем вопрос.
На пороге комнаты тем временем разворачивалась настоящая греческая трагедия. Агафья стояла в дверях и голосила. Просто без слов, на одной ноте. Ее протяжное «А-а-а-а-а-а» не прерывалось уже несколько минут. Дыхалка у старухи — обзавидуешься.
Рядом с Агафьей тряслась в рыданиях девка из дворовых. Ее я вчера не видел и сильно удивился, что в доме ночует еще кто-то, кроме Наума, Сеньки, Маруси и Аркашкиной няньки. Девка, собственно говоря, и нашла тело графа.
Как пояснил Сенька, пока мы от моей спальни неслись до кабинета папеньки, обычно Петр Николаевич вставал рано и спускался вниз. Затем шел к пруду, почти час нарезал круги возле водоема. Этакий вариант зарядки и пробежки в одном флаконе. Потом Вельминов-старший приходил в кухню. Ему подавали кашу. Сразу. Каша была своеобразным ритуалом. Причем не абы какая, а приготовленная именно Наумом. По-военному, по-полковому.
И вот сегодня утром граф не вышел. Агафья подождала, считай, два часа, аж до восьми, потом отправила девку проверить, хорошо ли чувствует себя граф. Девка пришла, постучала, обнаружила, что в спальне нет никого. Двинула к кабинету, разумно рассудив, что Петр Николаевич с утра пораньше занялся делами.
В общем-то, догадка в одном была верная. Папенька и правда обнаружился в кабинете. А вот дело у него было крайне неожиданное. Он помер.
Естественно, увидев труп, да еще в таком виде, девка подняла визг. На ее крик сбежались остальные слуги. Потом уже подняли меня.
Сенька торчал тут же, за моей спиной. Босой, в одной рубахе и штанах. Он мелко, часто крестился, но хотя бы не голосил.
Наум Егорыч замер позади Агафьи. Он, что на мой взгляд было несколько странным, в кабинет заходить не спешил. Стоял и смотрел на графа с каменным выражением физиономии, будто не мог поверить в происходящее. Или считал, что все это шутка. Сейчас Петр Николаевич встанет, вытащит саблю из собственного тела и весело скажет: «Думали, я помер? А вот дулю с маслом вам!»
— Значит так, — сказал я, не оборачиваясь. — В комнату никому больше не заходить, ничего не трогать.
Не успел договорить до конца, как Агафья, будто наперекор сказанному, вдруг сорвалась с места и кинулась к графу. Я успел поймать ее в последнюю секунду, когда старуха уже тянулась к сабле.
— Ты что творишь⁈ Нельзя. Сказал же, не трогать!
— Да как же!.. — Бабка дёрнулась, пытаясь вырваться из моей хватки. — Да нельзя же так, чтоб он так лежал! Нельзя, Аркашенька! Не по-божески.
— Именно так и надо, — отрезал я, легонько тряхнув старуху. Пытался привести ее в чувство. — Пусть лежит как лежит. Никто ничего не трогает и не двигает. Ни сабли, ни бумаг, ни…
Покосился на мертвого графа, потом тактично добавил:
— Ни покойного. Надо сообщить…
Вот тут немного споткнулся. Сообщить кому? Полиция какая-никакая уже имеется. Но ее структура и должностные распределения мне не известны. К тому же мы находимся не в городе, а в селе. До уездного центра ехать почти два часа. Сам вчера убедился.
Агафья уставилась на меня совершенно круглыми глазами. Обиженно, непонимающе. Она искренне страдала из-за смерти графа и категорически не желала видеть его сиятельство в столь неподобающем виде.
— В общем, надо сообщить куда следует, — завершил я наконец свою мысль на самой безобидной формулировке.
Затем снова посмотрел на покойного.
Сабля… Вполне себе приличная. Кожаная обмотка, латунная гарда с потёртостями. Вроде ничего особенного, но видно, что оружие держали не для красоты. Дворянское оно.
В принципе, учитывая, что граф человек военный, этого добра могло быть в доме сколько угодно.
— Сабля батюшкина? — спросил я слуг.
На самом деле вопрос был достаточно безобидный. Сын мог запамятовать, какие «игрушки» имеются у папеньки.
Однако мне никто не ответил. Обстановка в кабинете, как и общее настроение, резко изменились. Агафья перестала подвывать. Девка перестала трястись. Сенька смущенно потупился.
— Вы что, оглохли? — начал раздражаться я. — Еще раз спрашиваю: сабля батюшкина?
— Дык… — Сенька сглотнул. — Никак нет.
Вот так номер…
— А чья же тогда? — нахмурился я.
— Дык… Ваша, барин, — выдал Арсений.
Я посмотрел на него. Подумал, издевается. Когда мы ехали из трактира в имение, при мне никаких сабель не было. Уж такую деталь я точно запомнил бы
— Что значит — моя? — спросил тихо, но угрожающе. Оно само так вышло.
— Ваша и есть, — негромко поддакнул Наум Егорыч. — Вы ее сызмальства не любите. Когда уезжали в Петербург, пришлось брать. Негоже военному человеку являться на место службы с пустыми руками. Тем более саблю вам батюшка еще годков в пять вручил. Передал, так сказать, наследнику. А позавчерась, как приехали, она в узле лежала, с вещами.
Я посмотрел на Сеньку. Тот топтался на месте, таращил глаза, но слова Наума не опровергал.
— Ты что ж, дурака кусок, саблю с вещами в узел сложил? — поразился я размаху Сенькиной фантазии.
— Дык, ваше сиятельство, — с несчастным видом зачастил слуга. — Вы как из столицы домой выехали, сразу мне велели убрать ее с глаз долой. Так и сказали: убери, мол, не желаю видеть. Вообще никогда. И все усилия приложу, чтобы больше на службу не возвращаться. Ну я ее и припрятал. Среди вещей.
Несколько секунд я молча пялился на Сеньку, вспоминал.
На самом деле узел и правда был объемный. Мне еще показалось, что для графенка, у которого ни черта нет, слишком великоват. А теперь понятно. Сабля не маленькая. В длину, если с ножнами, так, считай, метр точно будет. Ну, может, чуть меньше. Если Сенька ее обернул и в шмотки спрятал — вот тебе и большой узел выходит.
— А потом, как приехали, я её под кровать вам засунул, в рогоже, — сообщил слуга на весь кабинет. — В спальне.
Это заявление не понравилось мне еще больше, чем кровавая лужа на полу.
Все, кто находился в кабинете, разом посмотрели на меня.
Ой как хреново все выглядит… Ссору с отцом в день моего прибытия и потом, на следующее утро, когда уезжали Бутримовы, не слышали только что глухие. Впрочем, в усадьбе таковых не имеется. Все в курсе, что сын и отец сцепились из-за долгов, а потом из-за свадьбы с неугодной невестой. Орудие убийства лежало в моей комнате. Кабинет и спальня барчука недалеко друг от друга. То есть…
Если здраво поглядеть на ситуацию, то первым подозреваемым в убийстве графа становится… его сын.