Глава 14 · (2)

Судя по мёртвой тишине, повисшей в кабинете, эта мысль пришла в голову не только мне.

Я выпрямился. Посмотрел на Агафью, которая уже набирала в грудь воздуха для очередной порции завываний, на дворовую девку, которая снова начала трястись как припадочная. На Сеньку, стоявшего неподалёку с мертвенно-бледным лицом. И, наконец, на Наума.

Этот вообще окаменел окончательно. Чистый монумент. Только взгляд у денщика был… Как бы это поприличнее сказать…

Думаю, если бы не мой статус и не положение графа, теперь уже единственного, денщик точно придушил бы меня без малейших сомнений. Потому как хуже отцеубийства быть ничего не может.

— А ну, успокоились все! — гаркнул я так, что у самого в ушах зазвенело.

Сработало идеально, в первую очередь из-за неожиданности. Все присутствующие резко подобрались. Даже дворовая девка постаралась вытянуться, как солдат на плацу.

— Агафья! — Повернулся к няньке, которая всё ещё стояла рядом со мной. — Уведи…

Посмотрел на застывшую девицу.

— Дарью, — тихонько подсказал Сенька из-за моей спины.

О, так вот она, Дарья. Которую предлагали на замену Марусе.

— Дарью уведи. — Я снова глянул на старуху. — Ступайте в кухню. Дай ей воды. Сама тоже выпей. И чтоб без причитаний у меня. Живо!

Агафья захлопала глазами, но привычка подчиняться уверенному барскому приказу взяла верх над истерикой. Она сгребла прибалдевшую Дарью за плечо и вытолкала в коридор.

— Сенька! — Я перевёл взгляд на слугу. — Беги во двор. Найди Тимофея. Пусть немедля берёт лошадь и гонит в Епифань. К уездному исправнику или кто там у них главный по сыскной части. И чтобы одна нога тут, другая там.

Честно говоря, насчёт исправника не был уверен. Так ли называется чин того, кто расследует убийства. Вспомнил просто наш разговор со слугой в трактире, когда он рассказывал про наказание за избитого дворянина. Если даже ошибусь, спишут на волнение. Всяко лучше, чем бестолково спрашивать крепостных: «А нам кого вообще звать полагается?» В этом случае о том, что графёнок малясь не в себе, узнают вообще все.

Сенька посмотрел на меня испуганно, потом сделал маленький шажок в мою сторону, оглянулся на денщика и тихонечко спросил:

— Ваше сиятельство, прямо исправника? Прямо сюды звать? Оно ж может нехорошо выйти, ежли исправник начнёт спрашивать, что было вчерась. И позавчерась…

Судя по Сенькиной физиономии, он на полном серьёзе сомневался, стоит ли барину приглашать местного сыскаря, когда велика вероятность, что сам графёнок папеньку и порешил.

Я даже растрогался от такой Сенькиной преданности. Он, по сути, открытым текстом намекал: мол, что ж вы, барин, себя под монастырь подводите.

Мне, конечно, было крайне любопытно послушать, куда зайдёт Арсений в своём желании защитить барчука. Что он придумает по данному поводу.

Спрятать тело графа и никому не признаваться, что тот помер? Утопить покойного в пруду и официально объявить пропавшим без вести?

Жаль, времени нет на такое развлечение. Надо побыстрее разобраться в ситуации с папенькой и ехать по делам.

Граф умер, ему теперь ничем не поможешь. А я пока жив. Очень хотелось бы сохранить имение.

А ещё, когда засыпал прошлой ночью, в голове крутились варианты того, как преумножить благосостояние Вельяминовых. При вводных данных, которые имеются, при активах в виде земли и загадочной пустоши, шансы стать обеспеченным человеком крайне велики.

Сенька высказался и смотрел на меня с волнением. Ждал, что решу. А что тут решать? Трупы надо прятать, когда их никто не видел, а не когда в комнате куча свидетелей. Да и потом… при всей моей богатой биографии, подобных фокусов проворачивать не приходилось. Вот тут у меня опыта никакого.

— Сенька… — Я покачал головой, мол, ну ты даёшь, братец. — Бегом за Тимофеем!

Слуга вздрогнул, крутанулся на месте и рванул в коридор, только босые пятки сверкнули. Мы остались в кабинете вдвоём с Наумом Егорычем. И с трупом, разумеется. Но покойный граф сейчас при всём желании не мог составить нам компанию.

Старый солдат смотрел на меня тяжело, исподлобья. Не поручусь, но, кажется, он всерьёз прикидывал, не скрутить ли барина от греха подальше, пока тот не сбежал или кого-нибудь ещё не проткнул сабелькой.

— Наум. — Я вздохнул, набираясь терпения. Разговор предстоит сложный. — Ты ведь не дурак, раз с батюшкой несколько военных кампаний прошёл и остался жив. Подумай спокойно. Если бы мне пришла в голову безумная мысль отправить Петра Николаевича на тот свет, стал бы я делать это своей собственной саблей? Оружием, которое все в доме знают? А потом взял бы и бросил её тут, торчать из груди, чтобы с самого утра каждый мог сказать: «Ба! А сабелька-то Аркадия Петровича!» Я, по-твоему, совсем дурак?

Наум нахмурился. По его лицу было видно: дураком молодого графа он как раз и считает. Репутация зарабатывалась годами. Однако денщик с моим доводом, похоже, был согласен. Имею в виду насчёт сабли. Больно показушно она торчала в груди Вельяминова-старшего.

— Вы, ваше сиятельство, не обессудьте, — заговорил Наум. — Не мне виновных искать или невиноватых оправдывать, но… с Петром Николаевичем у вас всегда больно сложно всё складывалось. Не один раз ругались. Вот только…

Старый вояка шагнул вперёд, переступил порог комнаты:

— Вот только вы сызмальства крови боитесь. Ежли даже вгорячах кого и убьёте, сами рядом без чувств ляжете.

Я мысленно выматерился. Ну что за кретин мне достался. Имею в виду графёнка. Он ещё, оказывается, при виде крови сознание теряет. На кой чёрт его граф вообще на службу тогда отправил? Хотя, надо признать, именно сейчас Аркашкины недостатки скорее выглядят как достоинства.

— Вот-вот… — кивнул я Науму. — Батюшка умер не от моей руки, но всё удивительным образом говорит об обратном. А значит, кто-то сильно хотел, чтобы все подумали на меня. Знаешь что… В комнате могут быть следы убийцы. Надобно осмотреться.

Наум помолчал. Потом задумчиво посмотрел на пол. Видимо, искал те самые следы. В его понимании, думаю, следы — это когда кто-то вляпался сапогом в грязь, а потом этим же сапогом прошёлся по чистому.

— Ежли так… — пробормотал денщик. — Оно, конечно, можно и следы. Только тут за утро народу, почитай, цельная свадьба крутилась. Агафья, Дарья, Сенька пятками своими босыми… Ну и вы, ваше сиятельство.

Последние слова он произнёс с особым выражением. После чего отступил обратно к двери, скрестил руки на груди и привалился плечом к косяку. Аккурат так, как стоят часовые, которым велено никого не впускать. Или, наоборот, не выпускать.

— А так оно, конечно, верно, — добавил денщик. — Ежли надо осмотреть, так осматривайте.

Ясно. Уходить Наум никуда не собирался. Оставить барина наедине с мёртвым графом и вывернутыми ящиками — нет уж, увольте. Мало ли что барин тут «осмотрит». Сунет какую бумажку за пазуху или саблю спрячет, а потом поди докажи. Логика у денщика была железная, тут не поспоришь. На его месте я бы и сам с себя глаз не спускал.

Но и копаться в бумагах, лежавших на полу, на глазах у человека, который мысленно уже заковал меня в кандалы, — затея так себе. Что бы я ни нашёл, к обеду вся усадьба будет знать: графёнок, не успел батюшка остыть, полез его документы перебирать. А до исправника эта история доберётся уже с такими подробностями, каких и не было.

Значит, денщика надо куда-нибудь деть. Ненадолго.

— Наум, — сказал я. — Ты же у нас обычно двери запираешь?

— Так и есть, — согласился он. — Ключи завсегда при мне.

— Воооот… — протянул я с умным видом. — Ступай, обойди дом. Двери проверь — парадную, чёрную, какие там ещё есть. Окна внизу. Убедись, всё ли выглядит как должно. Не сломано ли где, не отодвинуто ли.

Наум нахмурился. Смотрел он исподлобья, с прищуром. Видимо, прикидывал, где тут подвох.

— Это можно, — выговорил денщик наконец. — Только вы уж, ваше сиятельство, не того… Не трогайте тут ничего. Сами ж велели.

— Естественно! — заверил я слугу с самым честным выражением лица, на какое был способен.

Наум постоял ещё немного. Посмотрел на меня, на графа, на саблю. Вздохнул так, будто его отправляли не двери проверять, а в атаку на превосходящие силы противника, развернулся и вышел.

В коридоре под его сапогами скрипнула половица. Раз. Потом, чуть дальше, ещё раз.

Я насторожился. Звук показался знакомым. Ночью его уже слышал, прежде чем уснуть.

Если это бродил тот, кто потом воткнул в графа саблю, то сторож из меня, прямо скажем, отменный.

Кстати, насчёт сабли… Если Сенька ничего не путает, она лежала под кроватью с момента моего приезда. Но кто знал об этом? Сам Арсений и, возможно, Наум. Странная история получается.

Ладно, чёрт с ним. Об этом подумаю позже. Сейчас надо просмотреть, что за бумаги раскиданы по комнате.

Я прошёл вперёд, к столу. Внезапно почувствовал, что со мной творится какая-то хреновина. В ушах тоненько зазвенело, ноги стали ватными, а к горлу подкатила муть.

Вот ведь сволочь… Аркашкин организм, имею в виду. Стоило Науму сообщить, что барин сызмальства крови боится, тело сразу вспомнило о своих страхах и начало готовиться к обмороку.

— Даже не думай, — сказал я вслух сам себе.

Организм подумал и решил — действительно. Сейчас-то к чему такие выкрутасы? Звон в ушах потихоньку стих.

Ну всё. Теперь можно и поработать.

Собственный приказ ничего не трогать я нарушил без малейших угрызений совести. Отпечатки пальцев в 1827 году никто не снимает. Не умеют. Более того, даже не догадываются, что такое вообще возможно. До этой светлой мысли человечество дойдёт, в лучшем случае, к концу века. Так что лапать улики можно смело. Главное, чтоб никто не видел, как я их лапаю.

Для начала ещё раз оглядел комнату целиком. Книги на полках стояли ровненько, корешок к корешку. Их никто не трогал. Выходит, убийца точно знал, где искать.

Потом присел на корточки и принялся за бумаги. Те, что валялись в самой луже, трогать не стал. Не из уважения к следствию, а потому что не хотелось объяснять, откуда у меня на руках кровь. Остальные брал по одной, читал и клал обратно. Туда же, откуда взял.

Первым попался счёт от каретника. Каретник оказался петербургский, счёт выписан на имя Аркадия Петровича Вельяминова, а сумма в нём стояла такая, будто Аркашка заказывал не починку коляски, а сразу новую. С позолотой. Это при том, что самой кареты у Аркашки не имелось. Иначе он домой не добирался бы на перекладных. Видать, перед какой-то дамой выпендривался. Взялся починить ей экипаж. Идиота кусок…

Следующей бумажкой оказалось письмо от полкового командира, того самого папенькиного сослуживца, с которым они под Бородино стояли. Тут же валялась записка про штабс-ротмистра Печерина и его восемь тысяч. Счёт от портного. Ещё один счёт от портного. Кому этот кретин шмотки шил в Петербурге?

Короче говоря, ничего интересного среди документации не нашлось. Это была как раз та пухлая стопка «добрых вестей», которой папенька тряс у меня перед носом в нашу первую встречу. Полное собрание Аркашкиных подвигов. Хоть переплетай и продавай на ярмарке.

Остальное — хозяйственная мелочь. Расписки за проданный овёс трёхлетней давности. Записи, сколько холста выдано дворовым. Счёт за дёготь. Обычный бумажный хлам, который в любом хозяйстве копится годами.

А вот того, что меня интересовало, не нашлось. Ни закладных, ни векселей, ни межевых планов. Ни единого листка, где упоминалась бы Горелая пустошь или земля Вельяминовых.

Интересная выходила история. Убийца забрал то, что представляло ценность для него и, видимо, для меня. А компромат на дурака-Аркашку оставил. Разложил по полу, чтоб исправнику далеко не ходить. Вот, мол, извольте ознакомиться: сын — мот, картёжник, кругом в долгах, с отцом в ссоре. А вон и сабелька его торчит. Дело можно закрывать к обеду.

— Да твою ж мать… — высказался я вслух, глядя на эти чёртовы бумаги.

Где граф держал финансовые документы? Здесь? И тогда их как раз утащил убийца. Или в другом месте?

Спросить бы у самого Петра Николаевича, да вот незадача — он теперь не в том положении, чтобы отвечать на вопросы.

Поднялся на ноги, посмотрел на окно.

Его, как и в нашу первую встречу с графом, закрывала штора с парочкой дыр в левом углу. Утренний свет пробивался сквозь них двумя тонкими лучиками и падал на пол, прямо на рассыпанные Аркашкины долги. Очень символично, ничего не скажешь.

В два шага оказался рядом с окном, отодвинул занавеску.

Окно оказалось закрыто. Рама плотно сидела в проёме, оба шпингалета — и верхний, и нижний — задвинуты до упора. Изнутри, понятное дело. То есть через окно убийца не мог пробраться. Если только он не чёртов волшебник. А все мы люди взрослые и прекрасно понимаем — не в сказке живём.

На всякий случай всё-таки открыл створку и высунулся наружу.

Второй этаж. Высоко — метра четыре, а то и все пять. Внизу двор, утоптанная земля. Ни лестницы, ни дерева поблизости. Прыгать отсюда с охапкой бумаг — верный способ сломать обе ноги. А если повезёт и не сломаешь, внизу тебя встретят две собаки, которые вчера вылетели нам навстречу так, будто собирались сожрать вместе с тарантасом. Пока не признали.

Да и потом, прыгнуть-то, допустим, можно. А вот задвинуть за собой шпингалеты — уже никак. Значит, убийца ушёл, как воспитанный человек. Через дверь.

Во дворе тем временем активно суетился Сенька. Он метался заполошной курицей вокруг Тимофея, который с чувством, с толком и расстановкой запрягал лошадей в тарантас. Арсений энергично размахивал руками и что-то торопливо пояснял кучеру.

Да уж… такими темпами, пока приедет исправник, батюшка трижды окоченеет.

— Сенька! — крикнул я слуге. — Что за задержка?

— Барин! — заметил меня Арсений и замахал руками ещё сильнее. — Тимофей запрягать хочет! Говорит, в тарантасе сподручнее!

— Верхом! — гаркнул я. — Верхом пусть едет! Не на свадьбу собрался!

Тимофей посмотрел на меня снизу с глубокой печалью. Видимо, верхом он ездить не любил и к тарантасу питал нежные чувства. Но спорить с барином, который торчит из окна комнаты, где лежит покойный граф, не решился. Покорно протопал обратно в конюшню и вынес седло.

Я закрыл окно, задвинул шпингалеты, как было, вернул штору на место.

Вывод получался неутешительный. Ничего реально важного в кабинете нет. Как и улик, способных пролить свет на личность убийцы. Не считая того факта, что графа грохнули в закрытом доме, оружием, о месте нахождения которого знали всего несколько человек.

Наум явился минут через десять. Встал в дверях и доложил по всей форме, глядя при этом не на меня, а на книжные полки. Видимо, полки в этом доме вызывали у него больше доверия.

— Всё целое, не поломанное, ваше сиятельство. Чёрный ход заперт, изнутри. Окна внизу закрыты, ни одно не тронуто.

— А ключи всё время при тебе были?

— Так точно, Аркадий Петрович. — Наум звякнул связкой. — Всю ночь при мне были. Под подушкой.

— Собаки?

— По двору бегали. Я их на ночь с цепи спускаю. — Денщик помолчал, потом добавил: — Ни разу не взлаяли. Чужого бы они порвали, ваше сиятельство. Не сумлевайтесь.

— А своего?

Наум оторвал взгляд от полок и посмотрел на меня многозначительно.

— Своего не тронут, — ответил он.

Мы оба замолчали. Я смотрел на Наума, Наум смотрел на меня, и думали мы, судя по всему, об одном и том же.

Чужой в дом ночью не входил. Значит, сабелькой папеньку проткнул кто-то из своих. Из тех, кто ночевал под этой крышей.

Список, надо признать, получался короткий.

Агафья. Аркашеньку обожает, графа почитала до дрожи. Убить его, а потом полчаса выть над телом на одной ноте — для такого надо быть великой актрисой.

Дарья. Девка, которую я сегодня увидел впервые и которая тряслась так, что зубы стучали. Вогнать саблю в здорового мужика? Не смешите. Хотя… женская натура крайне противоречива. Такое иной раз исполняют…

Маруся. Чёрт его знает… Она дочка Наума, который обожал графа. К тому же Маруся если на кого и нападает, то исключительно на меня. И мотивы её далеки от убийства.

Сенька. Ещё более сомнительно. Этот раздолбай, прежде чем попасть в барина саблей, скорее себя бы трижды поранил. Однако, как говорится, в тихом омуте чего только нет.

Наум. Прошёл с графом не одну кампанию, служил верой и правдой… сколько? Лет тридцать? Представить не могу, по какой причине денщик вдруг решил бы стать убийцей Вельяминова-старшего.

И я. Мот, картёжник, кругом в долгах, с батюшкой скандалил при свидетелях. Сабля моя. Лежала у меня под кроватью. Алиби — никакого.

Честно говоря, на месте исправника я бы первым делом арестовал себя. И даже долго думать не стал бы.

— Запирать, что ли? — спросил Наум, перебирая ключи.

— Запирай.

Я вышел в коридор. Наум прикрыл дверь, вставил ключ в замок и повернул его дважды. Причём сделал это с таким лицом, что сразу стало понятно — запереть он сейчас хотел вовсе не кабинет.