Глава 15 · Простота хуже воровства

Как выяснилось, в 1827 году человеку нет покоя даже после смерти. Даже если его убили. Здесь людям было немножко плевать на такое явление, как криминалистика или следствие, их волновали совсем другие вопросы.

Узнал я об этом буквально через минуту после того, как Наум запер кабинет. Ключ ещё торчал в замке, а со стороны лестницы уже послышались торопливые шаги и сердитое бормотание. Следом в коридоре появилась Агафья.

Вода, которую я велел старухе выпить, явно пошла ей на пользу. От недавней истерики не осталось и следа. Аркашкина нянька неслась по коридору с прытью, которая продолжала меня удивлять. Глянешь — вроде обычная бабуля сильно преклонных лет, но через мгновение это уже какая-то активистка пенсионного движения. Теперь вместо слёз на её лице застыла решимость. Думаю, с таким выражением полководцы ведут войска в генеральное сражение.

— Аркашенька! — объявила она ещё издали. — Голубчик, как хорошо, что ты тут! Тебя батюшка хочет видеть.

Вот так номер. Неужто бабуля сошла с ума?

Я посмотрел на закрытую дверь, на Наума, который вытащил ключ и спрятал его в карман. Затем повернулся к старухе и очень ласковым голосом, чтобы, не дай бог, не спровоцировать сумасшедшую ещё больше, сказал:

— Агафья, батюшка, при всём уважении, не может хотеть меня видеть. Он в некотором роде занят. Помер, видишь ли.

Старуха остановилась, перегораживая коридор, глянула на меня как на дурачка. Хотя почему «как»? Для неё Аркашенька, видимо, навсегда остался немного дурачком. Просто любимым.

— Да не тот батюшка! — всплеснула она руками. — Отец Никодим! Вон же он!

Через мгновение, как по заказу, следом за Агафьей в коридоре появилась ещё одна фигура. Очень колоритная. Вернее, фигурища.

Отец Никодим оказался мужчиной такой комплекции, что бабка рядом с ним напоминала уже не Шапокляк, а её крысу Лариску. Тогда как местный священник был похож на огромную баржу, по недоразумению оказавшуюся в усадьбе Вельяминовых.

Собирался батюшка, судя по всему, впопыхах. Ряса оказалась накинута кое-как, а потому сидела криво и вопиюще расхлябисто. В бороде у священника застряли хлебные крошки. Видимо, Агафья выдернула его прямо из-за стола. В руке отец Никодим держал свёрток, из которого торчал край епитрахили.

Священник, заметив всю нашу честную компанию, ускорился. Стоило ему это немалых усилий. В итоге, когда отец Никодим подошёл ближе, дышал он тяжело и с присвистом.

Остановился, открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова выдал только свистящий звук одышки. Наклонился, упёрся одной рукой в колено, вторую поднял двумя перстами вверх. То ли намекал, что ему требуется пауза, то ли косил под старообрядца. Затем выпрямился и перекрестил дверь кабинета. Подумал пару секунд и, на всякий случай, меня тоже.

— Скорбим, ваше сиятельство, — пробасил он. Голос у батюшки соответствовал размерам и по звучанию напоминал церковный колокол. — Скорбим и соболезнуем. Раб божий Пётр…

— Погодите, отец Никодим, — перебила его Агафья, затем повернулась к Науму и не терпящим возражения голосом потребовала: — Ключ давай. От кабинета, ирод окаянный.

Наум ключ не дал. Наоборот, сунул руку в карман и сжал упомянутый предмет всей пятернёй. Наверное, опасался, что могут отнять. Впрочем, рядом с отцом Никодимом я тоже не был уверен, что мы с Наумом выстоим. Даже вдвоём против одного.

— Ключ… — с угрозой повторила старуха и сделала маленький шажочек к денщику.

Тот держал оборону крепко. Руку по-прежнему из кармана не вытаскивал, выполнять требование не торопился. Потом вообще взял и посмотрел в мою сторону, в поисках поддержки. Мол, Аркадий Петрович, кто тут барин, вы или лошадь из конюшни? Ну-ка угомоните старуху.

Агафья проследила за его взглядом и тоже уставилась на меня. Отец Никодим, не очень понимая, что происходит, на всякий случай уставился туда же.

— Зачем тебе ключ, Агафья? — спросил я, хотя ответ, в принципе, знал. Догадался, вернее, что сейчас услышу.

— Как это зачем⁈ — Старуха даже задохнулась от возмущения. — Обмыть надобно! Обрядить! Мундир его парадный достать, при орденах, как положено. На стол положить, под образа. Свечи поставить. Отец Никодим панихиду отслужит, а там уж Псалтирь читать, три дня, до самых похорон. Не по-христиански это, Аркашенька, чтоб человек на полу лежал! Ещё и на жаре! Я уж и зеркала все в доме завесила, и стакан воды на окошко поставила, для души. Всё как надо сделала. Осталось только самого батюшку…

Она резко втянула воздух сквозь зубы, жалобно всхлипнула и махнула рукой в сторону кабинета.

Выслушав эту тираду, я, надо признать, проникся к бабке уважением. С того момента, как отправил её на кухню, прошло от силы полчаса. За эти полчаса Агафья успела выпить воды, отпоить Дарью, послать в село за священником, завесить все зеркала, поставить на окно стакан для души и, судя по решимости во взгляде, мысленно уже отпеть, похоронить и помянуть графа. Будь у меня в прошлой жизни хоть один сотрудник с подобной хваткой, я бы ему платил втрое.

Проблема заключалась в том, что вся эта активность Агафьи сейчас была крайне неуместна. Если мы полезем батюшку на столы воскладывать, любой сыскарь увидит в наших действиях некоторый умысел. Потом хрен докажешь, что на самом деле хотели как лучше.

— Нет, Агафья, — сказал я. — В кабинет никто не пойдёт. Ни обмывать, ни обряжать. Пока не приедет исправник и сам всё не посмотрит, батюшка будет лежать так, как лежит.

Агафья осеклась, посмотрела на меня с такой обидой, будто я ей не только в душу плюнул, но и растёр сверху грязным сапогом. В бабкином понимании это было совершенное кощунство.

— Как это — так? С железякой в груди⁈ — выдохнула она. — Аркашенька! Да ты в своём ли уме, сокол мой ясный⁈

Вопрос, учитывая обстоятельства, оказался чертовски точным. Ум у меня, если разобраться, действительно не свой. Вернее, свой, но в чужой голове. Однако в такие тонкости я вдаваться не стал. Сейчас главное — держать ситуацию под контролем и не дать ей скатиться в очередной абсурд.

— Подумай сама, — терпеливо начал я увещевать старуху. — Обмоешь, саблю вытащишь, в мундир оденешь. А потом приедет исправник и спросит: где сабля? Где кровь? Кто трогал? Тебя ж первую и спросят, зачем улики прятала.

Судя по лицу, из всей моей речи Агафья поняла только одно — ей отказали. Слова «улики» в её мире вообще не существовало. Это я, конечно, зря ляпнул. Просто, если честно, начала немного раздражать бабкина эта безграничная простота.

Зато для Агафьи существовали слова «грех», «не по-людски» и «что соседи скажут». Их она на меня и обрушила. Все разом. Минуты на три, без единой паузы на вдох.

Спорить с ней было бесполезно. Агафья сражалась за графа, за веру и за порядок, заведённый ещё при царе Горохе. Против такой коалиции у меня не имелось ни единого шанса. Значит, требовалось зайти с другого фланга.

Я бы мог просто пристрожить Агафье и велеть отцепиться от папеньки. Что ж ему даже после смерти покоя нет. И в принципе старуха послушалась бы. Как-никак барин из нас двоих только один — я. Но мне Аркашкину няньку, честно говоря, стало жалко. На самом деле в её обычном, крестьянском мировоззрении вера и церковный порядок стоят повыше, чем какое-то там непонятное следствие. Граф помер — это важно. Он там уже перед апостолом Петром стоит, а до сих пор немытый. Что может не понравится какому-то исправнику, бабку мало колыхало. О чём она и сообщила.

— Твой исправник, Аркашенька, — категорично заявила Агафья, — стервец и дурак. Про то весь уезд знает. Ты ежли думаешь, что он приедет и разом убийцу Петра Николаевича найдёт, так про то забудь.

В итоге пришлось подключить отца Никодима. Тот стоял со своим свёртком под мышкой и переводил растерянный взгляд с меня на Агафью. Человек пришёл на панихиду, а попал на базар.

— Отец Никодим, — начал я со всем почтением, на какое был способен, — а вы ведь потом в церковную книгу запишете, что преставился раб божий Пётр?

— В метрическую, — степенно кивнул священник. — А как же. Всенепременно. Там всё по графам расписано. Кто преставился, лета, от чего умер, кто исповедовал…

Тут батюшка осёкся. Посмотрел на дверь кабинета. Видимо, в голове отца Никодима впервые встали рядом два понятия: «от чего умер» и «сабля в груди». Соседство это ему очень не понравилось.

— А что ж мне писать-то?.. — пробормотал он озадаченно.

— Вот о чём и речь, — подхватил я. — Напишете «от старости» — исправник спросит, с каких пор старость выглядит как ранение острым предметом. Напишете «убит» — спросят, кем. И откуда это священнику известно, если лекарь покойного ещё в глаза не видел. А там, глядишь, и благочинный поинтересуется. Разумнее дождаться всё-таки всех, кто должен присутствовать, а потом уже сделаем хоть панихиду, хоть отпевание.

Слово «благочинный» подействовало как ушат холодной воды. Отец Никодим поскучнел и, кажется, даже уменьшился в размерах. Видимо, у сельских священников тоже имелось начальство, и боялись его ничуть не меньше, чем исправника.

— Нельзя, Агафья, — басом, но очень тихо сообщил он. — Его сиятельство дело говорит. Покуда начальство не глянет, трогать нельзя.

Агафья посмотрела на священника. В её взгляде отчётливо читалась фраза: «И ты, Брут!» Она привела этого человека в дом в качестве тяжёлой артиллерии. А артиллерия взяла и перешла на сторону противника.

Однако сдаваться старуха не собиралась.

— Ну так хоть панихиду! — потребовала она. — Хоть свечку! Негоже ему там одному лежать без молитвы, ироды!

«Иродами» Агафья назвала батюшку и Наума, но есть ощущение, меня в этот список тоже включили. Батюшка уставился на закрытую дверь, насупился и принялся активно думать. Самое интересное — придумал.

В итоге через пять минут в коридоре, прямо напротив кабинета, отец Никодим, облачённый в епитрахиль, служил панихиду. Перед закрытой дверью. Агафья стояла рядом со свечкой и подпевала дребезжащим голосом. Наум, вытянувшись по стойке «смирно», крестился. А я наблюдал за всем этим и думал, где же я так нагрешил в прошлой жизни, что мне после смерти вот это все досталось.

С другой стороны, Господь, в отличие от исправника, сквозь запертые двери, говорят, видит. Так что, наверное, никаких нарушений с нашей стороны нет.

Дождавшись, пока отец Никодим закончит и откланяется, я ретировался в спальню. Следом, разумеется, просочился Сенька. Где он пропадал последние полчаса, непонятно, но появился мгновенно. Как кот, который из любой точки квартиры слышит, что открыли холодильник.

— Одеваться, барин? — деловито осведомился слуга и тут же полез в сундук.

— Одеваться, — согласился я. — Заодно поговорим.

Пока Сенька выуживал из сундука рубаху, штаны и сюртук, я присел на корточки возле кровати, заглянул под неё.

Под кроватью было чисто. Чисто и почти пусто. Если не считать той самой мятой рогожи, в которую Сенька прятал саблю. Теперь рогожа валялась развёрнутая и брошенная как попало.

— Вот тута сабелька ваша и лежала, — скорбно сообщил Сенька.

Он встал на карачки и тоже внимательно изучал пространство под кроватью.

— Когда ты её последний раз видел? — спросил я слугу.

— Дык… — Он задумался. — Как положил позавчерась, так и не глядел больше. А чего на неё глядеть-то? Не девка, чай. Лежит себе и лежит.

Логично. Выходит, саблю могли забрать когда угодно. Вчера днём, пока мы мотались по уезду. Вчера вечером. Ночью вряд ли. У меня, конечно, сон был крепкий, но не настолько же. Хотя… Если убийца действовал максимально тихо… Я ведь устал как собака, дрых без задних ног.

Последний вариант мне совсем не понравился. Как-то неуютно осознавать, что ночью убийца шарил у меня под кроватью.

— Ладно. — Я поднялся. — Кому ты рассказывал, где лежит сабля?

— Никому! — Сенька аж подскочил от возмущения. — Вот вам крест, барин! Ни единой живой душе ни словечка!

— Совсем никому?

— Совсем! — заверил слуга. Потом подумал и добавил: — Окромя Маруськи.

Я молча посмотрел на него.

— Так она ж постель вам стелила, — принялся оправдываться Сенька. — Увидала, спрашивает: чего это там? Ну я и сказал. Не врать же. Грех.

— Маруська. Ясно. Ещё кто был в курсе? — мрачно поинтересовался я.

— А больше ж никому! — Сенька снова перекрестился, но уже без прежнего энтузиазма. — Ну… Маруська, может, Дарье сказала. Они ж в одной комнате спят. А больше никому!

— Замечательно… То есть, скорее всего, кроме Маруси ещё и Дарья знала, что под кроватью лежит сабля… — Я покачал головой, в который раз недоумевая с душевной простоты местных. — Так, может, они и Агафье рассказали?

— Почему рассказали? Агафья Тихоновна сама нашла, она дюже глазастая, — обиделся за старуху слуга. — Она ж завсегда под кроватью метёт. Ещё вчерась поутру нашла и ругалась. Нехорошо, говорит, оружие под постелью держать. К покойнику.

Сенька запнулся, покосился в сторону входной двери, вздохнул тяжело, потом тихонько добавил:

— Вот оно и вышло… к покойнику…

— Так… Маруся, Дарья, Агафья… — Список подозреваемых рос с каждой секундой. — Ты ещё скажи, что Тимофей тоже был в курсе.

— Конечно, — радостно согласился слуга. — Он ваши вещи из тарантаса помогал доставать. Ещё спросил: чего у барина там, оглобля, что ли? Ну я и поведал, мол не оглобля это…

— Ты пять минут назад говорил, что не рассказывал никому!

— Аркадий Петрович, так оно чистая правда, — с совершенно невинной физиономией согласился Арсений. — Они сами всё увидали. Вот ежли вы бы спросили, кто знал, тогда да. А говорить — не говорил. Никому, ни единой живой душе.

— Тааак… ладно… — Я посмотрел на слугу, размышляя, не потому ли он оказался возле Аркашки, что по уровню мышления они где-то на одной ступени. — Поставим вопрос по-другому. Кроме всех, кого перечислили, кто ещё знал про саблю?

Сенька посопел. Почесал затылок. Посмотрел в окно, на потолок, на рогожу.

— Ну… в людской, может, за ужином кто слыхал. Я ж только сказал, что барин мне саблю доверил. Самое ценное, чтоб сберёг. А чего такого? Пущай знают, барин мне доверяет!

Прекрасно. Просто прекрасно. Если я правильно понимаю устройство помещичьего дома, в людской ужинает вообще вся дворня. Я как минимум, кроме кучера, няньки и денщика, в день приезда видел ещё двоих.

То есть про саблю, спрятанную под моей кроватью, Сенька объявил публично, со всей торжественностью.

— Значит, — подвёл я итог, — знали все.

Сенька задумался. Видимо, честно перебирал в голове обитателей усадьбы, чтобы ненароком не соврать барину.

— Не все, — наконец твёрдо заявил он. — Глашка не знала. Агафья сказала, её Пётр Николаевич ещё в прошлом месяце выдал замуж за Егорку, который пастух. Глашка уже, почитай, месяц в усадьбе не живёт. Токма убираться приходит.

Вот и всё расследование. Стройная версия про «Сеньку и, возможно, Наума» развалилась, не успев толком сложиться. Под подозрением теперь находилась вся дворня.

Оделся я в итоге снова самостоятельно, к великому Сенькиному огорчению. Слуга ходил вокруг кругами и страдальчески вздыхал, будто барин отнимал у него последнюю радость в жизни.

Потом мы отправились вниз, в сторону кухни.

Совершенно неожиданно выяснилось, что Аркашкин организм, которому полчаса назад едва не стало дурно от вида крови, теперь настойчиво требует еды. Причём требует громко, с урчанием на весь коридор. Удивительное дело. Упасть в обморок при виде покойника это тело было готово, а вот от завтрака отказываться не собирается.

В кухне было пусто. Дарью Агафья, видимо, куда-то пристроила, Маруси тоже не наблюдалось. Только у печи возился Наум.

Я остановился на пороге.

Денщик как раз вытаскивал ухватом из печи чугунок. Поставил его на стол, снял крышку. Взял с полки большую глиняную миску с отбитым краем. Наложил каши с горкой, сверху бросил кусок масла. Поставил миску на край стола, у окна. Положил рядом ложку.

Всё это Наум проделал быстро и чётко, ни на секунду не задумавшись. Руки сами знали, что делать. Видимо, то же самое они проделывали каждое утро. Годами.

А потом денщик выпрямился, посмотрел на миску… и замер. До него только сейчас дошло, что кашу подавать больше некому.

Он стоял неподвижно, наверное, целую минуту. Затем обернулся и наконец заметил меня. Лицо его не изменилось ни на йоту, оставалось каменным, как и до этого.

— Петру Николаевичу варил, ваше сиятельство, — ровным голосом сказал Наум. — С утра. Сам не понял, как меня ноги сюда принесли. А руки принялись кашу накладывать.

Он снова замолчал, глядя на миску с таким видом, что мне реально стало не по себе. Денщик страдал. По-настоящему страдал. Без всяких рыданий, завываний и вырывания волос. Но ему было, пожалуй, больнее, чем всем нам вместе взятым.

Не знаю, что подтолкнуло меня к следующим действиям, может, как раз понимание горя Наума, а может, обычный голод. Я прямой наводкой направился к столу, подвинул табурет, сел. Притянул к себе миску, взял ложку и принялся уплетать за обе щеки. Потому что, чего уж скрывать, было и правда вкусно.

Каша оказалась гречневой, рассыпчатой, со шкварками и жареным луком. Простая и сытная. Если это и есть знаменитая полковая каша, теперь понятно, каким образом суворовские солдаты перебрались через Альпы. На такой каше можно куда угодно перебраться.

— Барин! — Сенька, который просочился на кухню следом за мной, вытаращил глаза. — Вы ж её на дух не переносите! Агафья Тихоновна сказывала, в малолетстве Наум Егорычу цельную миску на сапоги вывернули. И ругались сильно, что солдатскую бурду есть не станете!

Ну конечно. Кто бы сомневался. Было бы странно, если бы Аркашка хоть в чём-то оказался приличным человеком.

Наум при этих словах даже не шелохнулся. Только глянул на Сеньку так, что тот сразу вспомнил о каком-то неотложном деле в углу кухни.

Доел я всё, до последней крупинки. Потом протянул миску денщику.

— А добавки можно?

Наум посмотрел в пустую миску с абсолютно невозмутимым лицом. Молча взял её и навалил ещё каши. Поставил передо мной. Масла на этот раз положил вдвое больше.

— Батюшка ваш тоже по первости носом крутил, — вдруг сказал он, глядя куда-то в окно. — Как только служить пошел, барчуком ещё. Покривился, есть, мол, не буду. А в походе, как с голодухи живот скрутило, распробовал. С той поры другой и не признавал.

Когда вторая миска опустела, Наум забрал её, повертел в руках, затем спросил, снова глядя куда-то в сторону:

— Завтра, стало быть, тоже варить?

— Вари, — великодушно разрешил я.

Денщик кивнул, отвернулся к печи.

За моей спиной Сенька истово перекрестился и прошептал тихонько себе под нос:

— Ну трактирщик, ну сукин сын… Не вино, а зелье, поди, наливал. Как есть барина подменили…

Знал бы Арсений, насколько правдивы были его слова.