Глава 17 · Чем дальше в лес, тем больше дров

Как оказалось, следственные мероприятия в 1827 году выглядят следующим образом: несколько взрослых людей полтора часа сидят и ждут трёх мужиков из соседней деревни. Потому что без мужиков делать полноценный осмотр покойника нельзя. Не положено.

За понятыми Пряников отправил Тимофея. Снова верхом. Кучер глянул на меня как на предателя, но в седло полез молча.

Ехать ему было относительно недалеко, версты три, до сельца Мухино. Принадлежало сельцо, как несложно догадаться, помещику Мухину. По словам Сеньки, душ у этого помещика имелось ровно три десятка, земли — кот наплакал, а батюшка граф при жизни дальше крыльца его не пускал.

— Пётр Николаевич говорили, что господин Мухин не человек, а флюгер, — шёпотом сообщил слуга. — Куда ветер, туда и он.

Пока ждали, Агафья накормила гостей обедом. Исправника она по-прежнему считала стервецом и дураком, но порядок есть порядок: гость в доме — гостя угостят. Накрыли ему в столовой, по-барски, со скатертью. Евсей Мартынович съел две тарелки щей, заметно подобрел и даже перестал вытирать лоб.

Писарю столовая по чину не полагалась, его Агафья отправила в кухню. Лекарь от обеда отказался, сел в гостиной на диван и уснул. Сидя. С прямой спиной. Я дважды проходил мимо и оба раза проверял, дышит ли.

Понятые прибыли в половине пятого. Трое мужиков на телеге, одинаково бородатых и одинаково напуганных. А следом, на собственных дрожках, явился сам Никанор Ильич Мухин.

Почему Тимофей обернулся не так скоро, как рассчитывали, стало понятно, когда сосед-помещик предстал перед нами. Он оказался выбрит, причёсан, при шейном платке и в сюртуке, который, судя по покрою, достался ему от отца, а тому от деда. Никанор Ильич не просто лично доставил мужиков. Он явно собирался в гости к графу Вельяминову, куда прежде его и на порог не пускали.

Кланяться Мухин начал сразу, как только выбрался из дрожек. До крыльца, где его встречали я и исправник, успел поклониться пять раз.

— Ваше сиятельство! — Помещик прижал обе руки к груди. — Какое горе-с! Какая утрата-с! Осмелился лично… Мужички мои в полном вашем распоряжении-с. И сам я, ежели позволите, тоже в полном распоряжении-с.

Шестой поклон. Седьмой достался исправнику, восьмой — на всякий случай просто в никуда. Получилось, что Науму, он как раз замер в той стороне.

Главную особенность Никанора Ильича я уловил минут через десять, когда все поднялись в кабинет. Этот человек соглашался. Со всеми. Со всем. Причём искренне.

— Темновато тут, — буркнул Пряников.

— Истинно так-с, темновато, — закивал Мухин.

— Света достаточно, — сухо возразил лекарь, который проснулся так же внезапно, как уснул, и тут же шустро явился в кабинет.

— Вполне достаточно-с, — немедленно согласился Мухин. — Я сразу так и подумал.

Теперь понятно, почему батюшка держал его на крыльце. С таким соседом и врагов не надо. Он тебя сдаст любому, кто заговорит последним, причём от чистого сердца.

Сам осмотр прошёл на удивление буднично.

Понятых Карл Фёдорович первым делом выстроил вдоль стены, шагах в пяти от покойного. Мужики встали плечом к плечу, шапки прижали к животам и уставились кто в пол, кто в потолок, кто на книжные полки. На графа не смотрел ни один.

— Глядеть надобно сюда, — сухо сообщил лекарь и указал на тело. — Вы здесь для того, чтобы видеть всё, что я делаю. А после подтвердить, что так оно и было.

— Нам и отсель видать, ваше благородие, — отозвался самый старший, не отрывая взгляда от потолка.

— Ближе, — с лёгким раздражением велел Карл Фёдорович.

Понятые переглянулись, затем синхронно сделали полшага вперёд. Все трое разом, как на плацу.

Доктор закатил глаза, тяжело вздохнул:

— Ещё ближе, — велел он.

Мужики сдвинулись ещё на полшага. Один перекрестился и зажмурился.

— С закрытыми глазами свидетельствовать нельзя, — заметил Карл Фёдорович, даже не обернувшись. Как он это разглядел затылком, для меня осталось загадкой.

Пряников в осмотре участвовал сидя. Он снова занял табурет, шляпу пристроил на колено и диктовал писарю то, что лекарь диктовал ему самому. Выходило вдвое дольше, зато по форме. От покойного исправник держался на почтительном расстоянии и в сторону мёртвого графа старался не глядеть. Вид сабли, воткнутой в Петра Николаевича, слишком исправника нервировал.

Мухин выбрал себе место с умом: ровно на полпути между мной и исправником. Чтобы в случае чего успеть согласиться с обоими или обоим услужить.

— Рана одна, — произнёс лекарь, расстегнув на графе рубаху.

— Одна-с, истинно одна, — подхватил Никанор Ильич.

— Вы её ещё не видели, — не поворачивая головы, сказал Карл Фёдорович.

Мухин подумал ровно секунду, затем согласился и с этим.

Доктор взялся за рукоять сабли и потянул. Тут Аркашкин организм решил, что с него хватит. В ушах зазвенело, кабинет поплыл куда-то влево. Я успел сказать «прошу прощения» и выйти в коридор на своих ногах. Что, учитывая обстоятельства, считаю личной победой.

Пряников проводил меня очень внимательным взглядом.

Следом в коридор выскочил Мухин. То ли ему тоже стало дурно, то ли он решил, что молодому графу нельзя страдать в одиночестве.

— Ах, ваше сиятельство, как я вас понимаю-с! — зашептал он, пристраиваясь рядом у стены. — Родной батюшка! И какой батюшка! Столп! Я всегда говорил: Пётр Николаевич — столп. Воин! Хозяин! Ума государственного!

Я прислонился затылком к стене и молчал. Во-первых, ждал, пока коридор перестанет качаться. Во-вторых, давно усвоил: если человеку хочется говорить, не надо ему мешать. Глядишь, скажет чего-нибудь интересного.

— А размах какой! — продолжал Мухин. — Другие сидят по своим углам, копейку считают. А Пётр Николаевич осенью как размахнулись — завод ставить! Я тогда сразу сказал: великого ума человек!

Коридор качаться перестал. Сразу. Я повернул голову к Мухину, чтобы убедиться, не шутит ли помещик. Какой, к чёртовой матери, завод?

— Повторите-ка ещё раз, — попросил соседа.

Мухин осёкся. На лице его отразился ужас человека, который сказал лишнее и теперь не знает, с чем соглашаться.

— Сахарный-с, — пролепетал он. — Из свёклы сахар делать-с… Или я путаю-с?

Я внимательно посмотрел на помещика. Потом, чисто для проверки, уточнил:

— А может, кирпичный?

— Может, и кирпичный-с, — с готовностью кивнул Никанор Ильич.

Твою ж мать. Из человека, который согласен со всем, невозможно вытащить ни одного факта. Что ему скажешь, то он и подтвердит.

— Никанор Ильич, — я постарался говорить как можно мягче. — Полгода пробыл в Петербурге, сами знаете, кое-чего не знаю. Батюшка мне про свои дела не писал. Расскажите, как всё было. По порядку.

Мухин подумал немного, потом заговорил. На удивление даже связно.

История вышла такая. Осенью, вскоре после Аркашкиного отъезда, Мухин поехал в Епифань на базар, продавать овёс. Продал удачно и на радостях решил отобедать у Фрола Игнатьева. Причём не в общей зале, а на чистой половине, как подобает дворянину.

Там, за дальним столом, сидел граф Вельяминов. И не один. С ним обедали двое. Первый — господин из Тулы, по словам Мухина, приятнейший, обходительный, одетый по моде. Фамилию Никанор Ильич запамятовал. Простая какая-то фамилия, из тех, что не держатся в голове. Второй оказался немцем. Он раскладывал по столу какие-то чертежи и по-русски говорил так, что лучше бы вовсе молчал.

Мухин, разумеется, пошёл засвидетельствовать почтение. Он иначе не умеет.

Пётр Николаевич поздоровался сквозь зубы. Господин из Тулы очень ловко прикрыл чертежи салфеткой. И всё бы обошлось, но немец, человек посторонний и в местных тонкостях не сведущий, принял Мухина за своего.

— Он мне и говорит-с, — Никанор Ильич даже привстал на цыпочки, изображая немца: — «Ви тоже есть компаньон? Ви тоже вариль сахар из свёкла?»

— А батюшка?

— А Пётр Николаевич так на него глянули… — Мухин поёжился. — Немец сразу замолчал. Хоть и не понял, что сделал не так.

После этой встречи Мухин и догадался, что граф Вельяминов ставит сахарный завод. Варить сахар из свёклы, как под Чернью. Дело новое, денежное. И Никанор Ильич набрался храбрости. Через неделю явился в Столпово проситься в долю. Со своими пятьюстами рублями.

— А Пётр Николаевич сказали-с… — Мухин потупился. — Сказали: «Тебя, Мухин, мне только в компаньоны и не хватало». И ещё сказали, что ежели я хоть одной живой душе про завод сболтну, они меня в моём же пруду утопят. И велели Науму проводить.

Я еле сдержал усмешку. Очень похоже на Петра Николаевича.

— И я молчал как рыба-с! — Мухин прижал руку к сердцу. — Полгода! Никому ни полслова! Вам первому, ваше сиятельство. Теперь-то уж, полагаю, можно…

Он покосился на дверь кабинета и на всякий случай перекрестился.

— А дальше что было с заводом?

— А ничего-с. — Мухин развёл руками. — Я всю зиму ждал, когда строить начнут. Думал, хоть погляжу. А ничего не начали. Зато по зиме Пётр Николаевич лес продали. Я ещё подумал: зачем же лес, ежели завод… Но я, ваше сиятельство, в таких материях не разбираюсь.

Зато я разбираюсь.

Схема знакомая до зубной боли. Приходит приятный человек с «верным делом». Под дело нужны деньги: на оборудование, на мастера, на задатки. Деньги хозяин занимает под имение. Потом приятный человек исчезает вместе с деньгами, а долги остаются. В моём времени для таких фокусов придумали десяток названий. Здесь, видимо, названий пока нет. А фокус уже есть.

И вот что любопытно. Простая фамилия, которая не держится в голове. Гиацинтов тоже не смог вспомнить, как зовут тульского поверенного, скупающего наши векселя. Тоже, говорил, фамилия какая-то никакая.

Может, совпадение, конечно, однако что-то мне подсказывает, что нет.

Теперь понятно, отчего папенька побагровел и швырнул в меня чернильницей, стоило спросить, когда на самом деле началось разорение. Боевого офицера, героя Бородина, развели как мальчишку. Признаться в таком он не мог даже сыну. Особенно сыну. Проще оказалось свалить всё на Аркашкины карты.

Из кабинета меня позвали минут через двадцать.

Сабля лежала на столе, на чистой тряпице. Графа накрыли простынёй. Лекарь диктовал писарю, и тот строчил с полного одобрения начальства.

При покойном нашли две вещи. Перстень на руке и ключ на шнурке, рядом с нательным крестом. Перстень Пряников вручил мне под опись, при понятых. Мужики по очереди поставили на бумаге кресты, а за неграмотностью оных руку приложил помещик Мухин. С видимым наслаждением. Подозреваю, это была самая важная подпись в его жизни.

— Ключ от чего? — тихонько спросил я Наума.

— От шкатулки, ваше сиятельство. В спальне у Петра Николаевича стоит.

— Шкатулку сюда, — распорядился Пряников, который, как выяснилось, слышит всё, что ему нужно.

Наум принёс. Исправник отпер её, откинул крышку и заглянул внутрь. Бумаг там не оказалось. Имелись деньги и какой-то свёрток в холстине. Пересчитывать Евсей Мартынович не стал. Велел писарю записать «деньги и вещи покойного», запер и только после этого отдал ключ мне.

Очень хорошо. Шкатулкой займёмся подробнее, когда разъедутся гости.

А потом Пряников задал вопрос, которого я от него не ждал.

— Ножны где? — спросил он строго.

Без всяких «сабелек» и «стало быть». Коротко, по делу.

Все посмотрели на Сеньку.

— В ножнах клал! — Арсений перекрестился. — Вот вам крест! Как была в ножнах, так в рогожу и завернул!

В кабинете ножен не оказалось. Тогда Пряников велел осмотреть дом. При понятых, как положено. Начали, разумеется, с моей спальни. Перетряхнули постель, сундук и Сенькин узел. Потом прошлись по людской и каморкам дворни. Мужики из Мухина ходили следом, заглядывали во все углы с таким интересом, будто им показывали барский дом за деньги. К Науму зашли последним. Денщик стоял в дверях своей каморки с каменным лицом, пока писарь рылся в его сундуке. Ножен не нашлось и там.

— Запиши, — велел исправник писарю. — Ножны не обнаружены.

Дальше Евсей Мартынович расположился в гостиной и принялся опрашивать дворню. По одному. Двери в гостиной прикрываются неплотно, так что кое-что я слышал сам.

Агафья защищала меня как львица. Объяснила, что Аркашенька мухи не обидит. А что на батюшку табуретом замахнулся, так ведь не кинул. Сам опустил. Она своими глазами видела. В замочную скважину.

Сенька сообщил, что барин в Петербурге исключительно шлялся по балам, играл в карты и встречался с барышнями. Он никакого убийства не затевал. Некогда было.

Что говорил Наум, я не разобрал, но думаю, ещё похлеще двух предыдущих «помощничков». После таких защитников обвинитель мне уже не требовался.

Мои собственные показания исправник пожелал записать завтра. В присутствии, по всей форме.

— К десяти часам, ваше сиятельство, — сказал он, надевая свою приплюснутую шляпу. — В земский суд прибудьте. Не сочтите за труд. И думаю, не надо вам говорить, что покидать имение покамест не стоит.

Затем посмотрел тем самым взглядом. Не «самоварным». Всю глупость и дурь в одну секунду с исправника как корова языком слизнула.

Меня это, как ни странно, устраивало. В Епифань и самому требовалось до зарезу. А теперь имелся законный повод.

Уехали они в девятом часу. Исправник, лекарь, писарь и сабля, завёрнутая в ту самую тряпицу. Тело Карл Фёдорович разрешил обмывать и хоронить. Агафья, которая ждала этой минуты с самого утра, рванула наверх с такой прытью, что едва не убилась на лестнице.

Мухин уезжал последним. Трижды поклонился с дрожек и ещё раз уже у ворот.

Я проводил гостей и сразу двинул в дом, на второй этаж. Хотел осмотреть папенькину комнату уже без всяких сопровождающих. Ну и заодно изучить содержимое шкатулки, мне его показали издалека.

Спальня Петра Николаевича находилась через две двери от кабинета и оказалась она под стать хозяину.

Узкая железная кровать под серым одеялом. Образ в углу. Сундук. На стене над кроватью — сабля и пара пистолетов. Больше ничего. Казарма, только на одного человека. Аркашкина комната, честно говоря, выглядит и то поприличнее.

Шкатулку Наум успел вернуть туда, откуда взял. Она стояла на сундуке. Дубовая, окованная по углам железом и потёртая так, будто прошла с хозяином все его кампании. Скорее всего, так оно и было.

Я сунул ключ, щёлкнул замком. Открыл крышку.

Сверху лежала пачка ассигнаций, перевязанная бечёвкой, и холщовый мешочек с монетами. Пересчитал всё дважды. Сто двенадцать рублей ассигнациями, три целковых серебром и горсть меди.

Под деньгами лежал тот самый свёрток в холстине, который Пряников обозначил как вещи покойного. Я развернул. Серьги. Брошь. Нитка жемчуга. Тонкое кольцо. И овальная миниатюра в рамке — молодая женщина с тёмными волосами.

За спиной скрипнула половица.

Я обернулся. На пороге стоял Наум. Смотрел он на меня, на открытую шкатулку и на жемчуг в моей руке. Со стороны картина, надо думать, выходила так себе. Батюшку ещё не успели обмыть, а наследник уже перебирает фамильные драгоценности.

— Заходи, Наум, — сказал денщику.

Он помолчал, потом шагнул в комнату. Промаршировал ко мне. Остановился.

— Матушки вашей, — сказал Наум, хотя никто ничего не спрашивал. — Пётр Николаевич их как память берегли.

Я ещё раз посмотрел на миниатюру. Красивая была женщина. Аркашка, если судить по отражению в зеркале, пошёл в неё. Лицом, во всяком случае. Насчёт ума вопрос открытый.

Свёрток завернул и положил обратно. Матушкины драгоценности пусть пока хранятся, на самый крайний случай.

— Слушай, Наум… Мухин мне сегодня рассказал занятную историю. Про сахарный завод. Якобы батюшка собирался завод ставить. И про господина из Тулы. Ты его видел?

Денщик ответил не сразу. Несколько секунд думал, будто сомневался, стоит ли говорить на данную тему.

— Видал, — кивнул он наконец.

— Кто его к батюшке привёл?

— Пров Матвеич и привёл. Сказывал, человек верный, с капиталом.

— А потом?

— А потом Пётр Николаевич Прова со двора согнали. По зиме. Сказали, ежели ещё раз на глаза попадётся, собак спустят.

Ну вот и сложилось. Управляющий приводит «верного человека». Верный человек уезжает с деньгами. Управляющего гонят, но поздно. А ведь той же осенью этот самый управляющий, ещё при должности, зачем-то чуть не каждую неделю ездил к землемеру за планами нашей пустоши.

— Фамилию того господина помнишь? — спросил я денщика.

— Не упомню, ваше сиятельство, — пожал он плечами.

— Ладно. — Досада в моём голосе, наверное, прозвучала слишком явно. — Сколько надо на похороны?

Наум снова подумал, потом принялся рассуждать вслух:

— Гроб плотник сколотит, доски есть. Могилу мужики выкопают. Стол из своих припасов соберём. Причту рублей пятнадцать. Свечи, покров, ладан — ещё десять. И вино. На поминки без вина нельзя. Народу придёт много. А вино у откупщика берут, в Епифани. У Бутримова то есть. Сорок рублей, ежели без баловства.

Я отсчитал сорок рублей, протянул денщику. Остальное убрал, закрыл крышку, повернул ключ. Шкатулку сунул под мышку и двинул в свою спальню. До меня дошло, что до сих пор я в глаза не видел то письмо, которое граф отправлял Аркашке в Петербург. А там может быть какая-нибудь подсказка.

Сенька, разумеется, уже торчал в комнате. Делал вид, что перекладывает рубахи.

— Письмо батюшкино, которым он меня из Петербурга вызвал, где?

— Так в вещах лежало, барин, — ответил Арсений и тут же кинулся искать отцовское послание.

Буквально через минуту я уже держал его в руках.

Мятый лист, сложенный вчетверо, с круглым бурым следом посередине. Судя по размеру, от стакана. Отцовским приказом явиться домой Аркашка, похоже, накрывал стол.

Я подошёл к окну, где было светлее, развернул.

'Аркадий.

По получении сего немедля выезжай в Столпово. Дело не терпит отлагательства'.

Зашибись письмецо. Три предложения. И никакого намека, в какую всё-таки кугу влез Пётр Николаевич.