Глава 18 · Что написано пером, того не вырубишь топором. Поэтому лучше не писать

Спал я как убитый. Тьфу-тьфу-тьфу… В свете всех обстоятельств каламбур весьма сомнительный. Однако именно так и было. Лёг в постель, сразу вырубился. Аркашкин организм, в отличие от моей головы, никакими тревогами не мучился.

Проснулся оттого, что внизу кто-то бубнил. Ровно, на одной ноте, без пауз. Спросонья решил — Агафья опять взялась страдать по графу. Потом сообразил: голос мужской. Прислушался.

Судя по обрывкам фраз, которые смог разобрать, это дьячок читал над Вельяминовым-старшим Псалтирь. Сенька ещё с вечера объяснил, что читать положено без перерыва, аж до похорон.

Сам Арсений обнаружился на полу возле двери. Спал он полностью одетый, сидя, привалившись спиной к створке, и обеими руками прижимал к груди кочергу. Караулил убийцу, который, по мнению слуги, непременно полезет в мою спальню. Не очень, правда, понятно зачем, для меня и папенькина-то смерть полнейшая загадка, но Сенькин порыв я оценил.

Первая мысль, которая пришла в голову после пробуждения, была неприятной. В десять мне давать показания. А показания, как ни крути, придётся подписывать.

Проблема в следующем. Читать по-здешнему я могу, писать тоже. Не дурак. Яти и твёрдые знаки глазу мешают, но в имени «Аркадий» никаких ятей нет, а лишнюю палочку к фамилии как-нибудь пририсую. Дело в другом.

Во-первых, понятия не имею, как сейчас подписывают казённые бумаги. В моём времени хватало закорючки. Сенька на этот счёт сообщил, что мужики ставят крест, а господа пишут. Много пишут. Больше он ничего не знал.

Во-вторых, почерк. Аркашка за свою недолгую жизнь наподписывал столько долговых расписок, что сличить его руку сможет пол-Петербурга и почти весь уезд. А мне этой подписью ещё имение принимать.

Вчера вечером я велел Сеньке найти хоть что-нибудь, написанное барином собственноручно. Нашлось у Агафьи. Нянька читать не умеет, но все Аркашкины письма к отцу сберегла. Граф, по словам Сеньки, швырял их в угол, а она подбирала. Писем оказалось шесть. Содержание у всех одинаковое: пришлите денег. Менялась только сумма. Зато под каждым стояло «покорный сын Ваш Аркадий Вельяминов», с таким витиеватым росчерком на последней букве, будто автор заведомо решил усложнить мне задачу.

Полчаса я выводил этот росчерк гусиным пером. Не получалось ни черта. Вернее, текст-то получался, тут много ума не надо. Только сразу было видно, что писал другой человек, а вместо росчерка выходила какая-то хреновина.

В итоге начал злиться и психовать. Через полчаса моих каллиграфических мучений лист выглядел так, будто по нему прошлась пьяная курица. С чернильницей на шее. Сенька всё это время стоял за плечом и смотрел на меня с ужасом. Думаю, в его списке доказательств того, что Аркадий Петрович повредился рассудком, прибавился ещё один пункт. Барин разучился писать собственное имя, и почерк у него стал совсем иным.

Вывод напрашивался простой. Раз подписать как положено не могу, значит, надо этого избежать. По крайней мере, пока не научусь копировать Аркашку.

С этой мыслью я оделся, проскользнул мимо Сеньки вместе с его кочергой и отправился вниз. Примечательно, что слуга даже не дёрнулся. Видимо, до самого утра ждал убийцу, а потом просто не выдержал и отключился.

В кухне уже крутились Маруся, Агафья и Наум. А на столе стояла миска с отбитым краем, доверху наполненная кашей. Я поприветствовал слуг, промаршировал к столу, уселся и с огромным удовольствием начал поглощать кашу.

Маруся отчего-то засуетилась, затем под предлогом домашних дел быстро ретировалась из кухни. Агафья отправилась вместе с ней. Старуха заявила, что надобно проверить дьячка. А то он, горемычный, со вчерашнего дня читает над батюшкой. Скоро его сменят, надобно убедиться, что всё в порядке.

Мы остались с Наумом вдвоём. Он возился у печи и в мою сторону не смотрел. Но когда миска опустела, заговорил первым. Что само по себе событие.

— К господину Пряникову, стало быть, едете, ваше сиятельство?

— Угу. К нему. К десяти надо быть, — ответил я денщику, попутно соображая, как поступить с чёртовой подписью.

— Вы с ним, ваше сиятельство, поаккуратнее. — Наум вытер руки о тряпку. — Пётр Николаевич про него говорили: Евсей Мартыныч дураком прикидывается, потому как с дурака спросу меньше. А сам в двенадцатом году обозом командовал и ни одной подводы не потерял. Это, знаете, истинное чудо.

Вот оно как. Значит, мне вчера не померещилось, что исправник со своей тупостью немного переигрывает.

— Учту, — кивнул я, задумчиво разглядывая тряпку, которую держал денщик. — Наум, дело к тебе есть. Перевяжи мне руку. Правую.

Старый вояка сначала удивился. Посмотрел на мою конечность, которая выглядела вполне себе здоровой, нахмурился.

Я ждал расспросов или высказываний насчёт странной просьбы. Вместо этого Наум молча достал из кухонного ящика чистую холстину, оторвал полосу и принялся выполнять распоряжение барина. Бинтовал он быстро, туго, со знанием дела. Чувствовалось, что за свою службу перевязал не одну сотню рук. Правда, прежде, думаю, ему попадались те, которым это действительно требовалось.

— Писать, стало быть, не сможете, — констатировал он очевидный факт, затягивая узел. — Оно и верно.

Наум кивнул с одобрением, которого я от него ещё ни разу не видел, а потом со знанием дела добавил:

— Чего не подписано, того, считай, и не было. Ежли спросят, скажете — дверью прищемило.

Замечательно. Денщик решил, что молодой граф не желает оставлять свою подпись на казённой бумаге, дабы ему потом не пришили убийство папеньки. И, похоже, счёл это разумным поступком. Неплохо, неплохо. Значит, он всё-таки верит в мою невиновность.

Я поблагодарил вояку, в ответ получил очередной хмурый взгляд. Похоже, слово «спасибо» в моём исполнении Наума сильно нервировало. Он так смотрел, будто ждал подвоха. В его понимании не может Аркашка вдруг настолько измениться. Значит, что-то задумал.

Я прямо видел, как в голове денщика идёт активная борьба. С одной стороны, он всё-таки хотел верить, что смерть батюшки повлияла на молодого графа в лучшую сторону. С другой, как любой взрослый человек, понимал: люди не меняются. Тем более такие, как Аркадий Петрович. Тогда в чём же дело?

На крыльце меня перехватила Агафья. Она успела проверить дьячка, и теперь её мятежная старушечья душа жаждала новых подвигов.

— Аркашенька! — Бабуля встала поперёк дороги, раскинула руки, будто собиралась ловить курицу. — Куда ж ты? Батюшка на столе лежит, а ты со двора? Негоже! Люди что скажут?

— Исправник велел, Агафья. Ты же знаешь.

Слово «исправник» подействовало, но не совсем так, как хотелось бы. Гнев старухи тут же развернулся в другую сторону.

— Стервец, — припечатала она. — Как есть стервец. В такой день сироту из дому тащить!

Тут её взгляд упал на мою руку.

— Рученька! — ахнула Агафья. — Это кто ж тебя⁈

— Дверью прищемил.

— Да как же ж? — искренне удивилась старуха. — Только что в кухне видала. Всё хорошо было.

— Не было. — Я изобразил страдание на лице. — Терпел, чтобы тебя не расстраивать. Думал, пройдёт. Но нет. Не прошло. Стало только хуже. Вот, Наума попросил…

Сунул перевязанную конечность бабке под нос как доказательство мучений.

Именно в этот момент, на свою беду, на крыльцо выскочил всклокоченный и растрёпанный Сенька. Он проснулся, увидел, что барина в комнате нет, и кинулся на поиски. Кочергу на всякий случай держал наперевес. Видимо, на полном серьёзе опасался, что молодого графа где-то пристукнули и валяется он теперь в уголочке, мёртвый и никому не нужный.

— Ах ты ирод! — заголосила Агафья. Она рванула к слуге, попыталась ухватить его за вихор. — Не уследил! Барин руку калечит, а он дрыхнет!

Логика бабки оставалась неизменной. Дверь по собственной воле барину навредить не может, не посмеет. Стало быть, виноват слуга.

— Дык я караулил! — взвыл Арсений, уворачиваясь от Аркашкиной няньки. — Всю ночь!

В итоге минут пять я наблюдал, как старушка, одетая во всё чёрное, гоняла Арсения. Сначала по крыльцу, потом по двору. Со стороны смотрелось так, будто за Сенькой явилась сама смерть, а он от неё пытается отбиваться.

Пришлось прикрикнуть. Пока Агафья не двинула кони от такой физической нагрузки. Или пока Сенька невзначай не задел старуху кочергой. Нам одного трупа выше крыши.

Агафья вроде бы успокоилась, переключилась на более насущные дела. Заставила Сеньку пять раз повторить, что необходимо приобрести в городе для похорон. Список получился не особо большой, как и говорил Наум: свечи, ладан, покров, вино. К пятому Сенькиному повтору вино переместилось на первое место.

Тут же к крыльцу подкатил тарантас. Тимофей сидел на облучке и сиял. Наконец они воссоединились, тарантас и кучер.

Последнее, что я услышал, выезжая за ворота, — бубнёж дьячка из открытого окна. Ровный, на одной ноте, без малейшей передышки.

Дорога до Епифани заняла около полутора часов. Тимофей, счастливый до неприличия, пустил лошадей ровной рысью и, по-моему, тихонько что-то мурлыкал себе под нос.

Сенька молчал. Минут десять. На большее он просто физически не способен. Потом всё-таки не выдержал.

— Вы, ваше сиятельство, главное, не признавайтесь, — сообщил Арсений, понизив голос, хотя, кроме Тимофея и пары лошадей, слушать нас было некому.

— В чём? — вытаращился я на слугу.

— Ни в чём, — твёрдо ответил он. — Тятька мой завсегда сказывал: кто не признался, того и не выпороли. А ежли не поймали, так, глядишь, и вовсе пронесёт.

— Сенька… — Я нахмурился. — Ты никак думаешь, что батюшка от моей руки помер? Да как можно-то отца родного⁈

— Вот! — просиял слуга. — Вот так прямо и говорите. И лицо такое же строгое делайте. Ежли что, можно исправнику и в морду чего-то кинуть… Чтобы знал своё место. Перчаточкой его али платочком.

— Негоже графу чиновника по морде стегать, — усмехнулся я. — Времена уже давно не те.

Логика Сеньки выглядела чрезвычайно умилительно.

Слуга посмотрел на меня с искренним сочувствием, а потом выдал ещё одну жизненную истину:

— Оно и плохо, ваше сиятельство. Иной раз по морде-то очень помогает.

Я поблагодарил Сеньку за науку и попросил помолчать. Мне надо было кое-что обдумать. Если конкретно, то слова Мухина про сахарный завод. Только не в контексте графской смерти, а как перспективу.

Мысль насчёт производства засела в голове крепко ещё со вчерашнего дня. Свёкла — достаточно непривередливый овощ. Земли у меня навалом. Опять же, имеется возможность по реке спускать груз. В этой новой жизни мне в любом случае надо чем-то заниматься. Графский титул совершенно не гарантирует денег.

С пустошью вопрос пока открытый, необходимо ещё выяснить, в чём её ценность, однако замутить попутно сахарное производство мне ничего не мешает. Вернее, сейчас-то да. Сейчас имеются некоторые факторы в виде смерти графа и непонятного разорения. Но с этим я разберусь.

В общем, всю дорогу гонял мысли о собственном будущем. Так активно, что не заметил, как прибыли к месту назначения.

В город въехали без четверти десять.

Сегодня народу на улицах оказалось втрое больше, чем положено в будний день, и весь этот народ был занят одним делом. Смотрел на меня.

Смотрели из-за плетней. Из окон. Из дверей лавок. Одна баба с коромыслом остановилась посреди улицы, да так и стояла, пока Тимофей не объехал её. Какой-то мужик в фартуке, завидев тарантас, снял шапку, подумал и надел обратно. Видимо, не смог решить, положено ли кланяться тому, кто может быть замешан в смерти родного папеньки, или лучше не рисковать.

Причина такого интереса объяснялась очень просто. Вчера Тимофей прискакал в город и сообщил исправнику ровно два слова: «Барина зарезали». Эту фразу сто процентов кто-нибудь слышал. Слуги, супруга Пряникова, сосед, прогуливавшийся под окном. Остальное Епифань за сутки досочинила сама. А фантазия у города, как выяснилось, богатая.

Пока тарантас катил от окраины до площади, я услышал четыре версии случившегося. Народ обсуждал смерть графа Вельяминова громко, не стесняясь. Для них это была вовсе не какая-то там трагедия, а почти что развлечение.

По первой версии, старого графа зарубили топором разбойники. По второй — он сам зарубил троих, а четвёртый оказался проворнее. Третья понравилась мне больше всех. Согласно ей, чёрт, который стережёт клад на Горелой пустоши, устал ждать и явился в усадьбу лично требовать с графа своё золотишко. Граф оказался упрям, клад не отдал, за что и был убит тем самым чёртом.

Четвёртая версия касалась непосредственно меня и была самой основной. В неё город верил крепко. Особенно активно обсуждали на площади, где народу собралось больше всего. Как оказалось, основной торг в Епифани идёт по воскресеньям, а малый — по средам. Сегодня по закону подлости была именно среда.

— Гляди, гляди! — Толстая торговка ткнула в мою сторону пальцем. — Вельяминов-то! Молодой!

— Быть не может, — отозвалась её соседка. — Его ж вчерась в кандалах увезли. В Тулу. Сказывают, он графа, батюшку родного, того…

— Стало быть, выпустили.

— Откупился, — уверенно заключила первая. — Они завсегда откупаются.

Обе посмотрели на меня с глубоким разочарованием.

— А рука-то, рука! — вдруг ахнула вторая. — Перевязана! Это он об батюшку…

Продолжение фразы я уже не услышал, тарантас проехал мимо рядов, торговка осталась позади. Но ход мыслей поразил меня до глубины души. Об батюшку… Ну только если я его убивал, а он зубами мою конечность грыз.

Мы подъехали к присутствию, остановились. Народ на площади начал активно перемещаться поближе к казённому дому. И все, конечно, исключительно по делу. В итоге через пару минут дальняя часть площади опустела, а в ближней собралась целая толпа. Человек десять разом принялись с умным видом выбирать бусы и ленты у лоточника, который стоял неподалёку.

Будочник на этот раз не спал.

Он стоял, вытянувшись, с открытыми глазами, и обеими руками сжимал алебарду. Более того, увидев тарантас, тут же двинулся с места. Сам. Ногами. Я, признаться, был уверен, что он к своей будке приколочен.

Будочник подошёл, встал рядом с тарантасом и замер. Выглядело это максимально странно.

— Тебе чего? — спросил я настороженно.

— Велено встретить, ваше сиятельство, — браво отчитался он.

— Кем велено?

— Его благородием господином городничим, а уж ему велел господин исправник.

— Зачем? — удивился я. — Господин исправник считает, что граф Вельяминов не в состоянии обнаружить входную дверь?

Будочник задумался. По лицу было видно, что этот вопрос до сих пор не приходил ему в голову.

— Не могу знать, — честно ответил он. — Велено встретить. Я и встречаю.

Дальше мы двигались вдвоём: я и будочник. Вернее, втроём, если считать гуся, который пристроился следом. Позавчерашний это был гусь или какой новый, затрудняюсь ответить. Свинья отсутствовала, и то слава богу. Сейчас только свиньи в нашей процессии не хватало.

В итоге от тарантаса до дверей меня сопроводил человек в форме, и для зрителей, собравшихся неподалёку, это был верный признак вины молодого графа. Вон его как, под стражей ведут к исправнику. Точно убивец.

Сенька остался возле тарантаса. Ему я велел не тратить время и приобрести всё, что просила Агафья.

Изнутри присутствие выглядело куда скромнее, чем снаружи. Длинный коридор, двери по обе стороны и пол, затоптанный до такой степени, что угадать его первоначальный цвет было затруднительно.

Стоило войти, как двери начали приоткрываться. Из каждой высовывалась голова, смотрела на меня и тут же пряталась обратно. Голов набралось семь. Одна показалась мне знакомой, но исчезла она быстрее прочих, так что утверждать не возьмусь.

В конце коридора ждал вчерашний писарь. Тот самый, с ушами.

— Пожалуйте, ваше сиятельство. Его благородие ожидают, — поклонился он и распахнул ближайшую дверь.

Комната исправника оказалась большой и почти пустой. Из мебели — стол под зелёным сукном, шкаф с бумагами, несколько стульев, конторка у окна. Окно по случаю жары распахнули настежь, и выходило оно аккурат на базарную площадь.

Евсей Мартынович поднялся из-за стола, поклонился, указал на стул.

Обниматься на этот раз не полез. Про «несчастьице» не вспомнил. А вот взгляд его сразу задержался на моей повязке. Секунды на две, не дольше. Спрашивать Пряников ничего не стал, и вот это мне не понравилось. Вчерашний «самовар» уже причитал бы про «ручку» на всё присутствие, а сегодняшний ведёт себя так, будто он тут и правда настоящий закон.

В углу, в кресле у печи, обнаружился ещё один человек. Сухонький старичок в мундире. Он сидел, сложив руки на животе, и спал. Видимо, в Епифани действует какой-то свой закон равновесия. Если будочник на площади проснулся, кто-то в городе обязан уснуть вместо него.

— Дворянский заседатель Капитон Саввич, — представил старичка исправник. — Присутствует при нашей беседе как официальное лицо.

— Он спит, — заметил я, усаживаясь на предложенное место.

— Присутствует, — повторил Пряников настойчиво.

Писарь, который успел устроиться за конторкой, сразу заскрипел пером. Так понимаю, вчерашний приказ начальства «записывай каждое слово» никто не отменял.

— Итак-с, приступим… Имя ваше и звание? — спросил исправник с абсолютно серьёзной физиономией.

Я посмотрел на него внимательно. Нет, не шутит.

— Евсей Мартынович, вы меня вчера обнимали, — напомнил Пряникову. — Другом родителей назывались.

— По форме положено начинать с имени и звания, — сухо ответил он, затем, не дожидаясь моего ответа, сам продиктовал «стенографисту»: — Пиши. Граф Аркадий Петров сын Вельяминов. Юнкер. От роду двадцати лет. Вероисповедания православного.

Двадцати. Буду знать. До этой минуты Аркашкин возраст определял на глаз, по отражению в зеркале.

— У исповеди и святого причастия бываете? — задал Пряников следующий вопрос.

Я снова посмотрел на его упитанную физиономию в поисках признаков издевательства. Просто в моей голове совершенно не укладывалось, как это всё может быть связано.

Лицо Пряникова оставалось вполне себе серьёзным. Похоже, у них так принято. Ну ладно. Со своим уставом в чужой монастырь не лезут.

— Бываю, — ответил я уверенно.

Хотя на самом деле подозревал, что ответ должен быть иным. Насколько успел узнать Аркашку, в Петербурге он бывал где угодно, только не в храме. Сенька упоминал карточные столы и барышень, очень сомневаюсь, что и одни, и вторые находятся при церквях. Однако сейчас лучше придерживаться роли порядочного человека. Проверять, надеюсь, не станут.

— Под судом и следствием не состояли? — продолжал Пряников.

— До вчерашнего дня не состоял.

Очень надеюсь, что Аркашка и правда не успел нигде отметиться. А то получится вроде как лжесвидетельствование.

Дальше разговор шёл только по делу, и тут я окончательно понял, о чём предупреждал Наум.

Спрашивал Пряников как положено.

Когда я в последний раз видел графа живым? В котором часу вернулся из города? Кто запирал ворота? Кто видел, как поднялся к себе?

Вопросы шли один за другим, чёткие и, надо признать, грамотные. Писарь только успевал строчить своим пером.

— В понедельник утром вы с графом ругались. О чём?

— О невесте. Батюшка сговорил меня с дочерью Бутримова. Я жениться не захотел.

— А накануне?

— Накануне о долгах.

— Табурет в который день случился?

— В первый. Я его поставил на место сразу же. Батюшка изволил в меня чернильницей кидаться, так я, знаете, на нервах сам не понимал, что делал.

— Нянька ваша так и показала, — кивнул исправник. — Сами, мол, схватили, замахнулись, а потом опустили. Она в скважину замочную глядела.

Пряников прищурился, несколько секунд смотрел на меня, но потом всё же оставил табурет в покое. Видимо, удовлетворился услышанным.

— Ночью что-то слышали? — сменил он направление беседы.

— Шаги в коридоре. Уже засыпал. Половица скрипнула два раза.

— В какую сторону скрипели? К кабинету графа или от него?

— Это половица, Евсей Мартынович. Она в обе стороны скрипит одинаково. Я уже засыпать начал, просто слышал скрип и всё.

Писарь поднял голову, уставился на исправника, а потом с сомнением спросил:

— «Скрипели в обе стороны» писать, ваше благородие?

Пряников закрыл глаза. Ненадолго. То ли молился, то ли пытался удержаться от рукоприкладства. По лицу Евсея Мартыновича было видно, что приложиться ему как раз очень хочется. Например, отвесить леща писарю.

— Пиши: в какую сторону скрипели, не знает, — велел он после короткой паузы. Потом снова повернулся ко мне. — Ножны не объявились?

— Нет.

— Запиши: не объявились, — кивнул писарю Евсей Мартынович. — Петербургские ваши долги граф платил?

— Платил. Письма лежали в кабинете, вы их видели.

— Имение заложено?

— По словам батюшки — да. Но закладных в кабинете не было. Их вы не видели. Я тоже.

Тут я решил, что пора проявить чуть больше инициативы в поиске папенькиного убийцы. Вчера мне объяснили: следствие ведёт земский суд, то есть лично господин Пряников. Вот пусть и ведёт. Моё дело — отдать ему всё, что имеется, и заняться собственным финансовым благополучием.

— Теперь послушайте, Евсей Мартынович. — Я подался вперёд, посмотрел исправнику в глаза. — Только пусть ваш человек записывает каждое слово. Потому что информация это важная.

Далее принялся рассказывать по порядку. Про сахарный завод, о котором батюшка прошлой осенью толковал у Фрола. Про немца с чертежами и приятного господина из Тулы. Про то, что господина этого привёл в дом управляющий Сычёв, а по зиме граф согнал Сычёва со двора и обещал спустить собак. Про завод, который так никто и не начал строить. Про лес, проданный в конце зимы. И про векселя, которые кредиторы вдруг разом принялись сбывать за полцены в одни руки.

Про пустошь промолчал. Убийцу пусть ищет исправник, для этого мне ничего не жалко. А пустошь — мой актив, и отчего вокруг него столько суеты, я сначала выясню сам.

Пряников слушал, не перебивая. Ус не жевал, лоб не вытирал. Платок вообще лежал на столе без дела.

— Батюшку, проще говоря, кинули, — подытожил я, переводя дух после долгого спича.

Перо резко перестало скрипеть, писарь оторвался от бумаги, посмотрел растерянно на исправника.

— Куда кинули-с? — уточнил он.

Чёрт.

— Обманули, — исправился я с максимально уверенным видом. — В Петербурге нынче так говорят.

— Пиши «обманули», — велел Евсей Мартынович.

Я мысленно выматерился и отвесил себе затрещину. Идиота кусок. Надо следить за языком. Сенька любую мою странность списывает на трактирное вино, но тот готов любить барина даже в приступах кретинизма. Остальные закрывать глаза на странности молодого Вельяминова точно не станут.

— Про завод от кого знаете? — продолжил расспрос Пряников.

— От Мухина. Он случайно застал батюшку, немца и приятного господина у Фрола. Слышал весь разговор.

Пряников тихонько крякнул, поморщился. Потом скептически высказался:

— Мухин вам что угодно подтвердит.

— Подтвердит, согласен, — кивнул я Евсею Мартыновичу. — Но не придумает. Фантазии не хватит. О заводе он заговорил сам, я ничего не спрашивал.

Исправник несколько раз качнул головой. Видимо, это означало, что мою мысль он находит здравой.

— Про заёмные письма откуда известно? — спросил он следом. — Откуда знаете, что их кто-то приобретает?

— Говорят, про них весь город знает. Один я был не в курсе, позавчера выяснил совершенно случайно.

Гиацинтова называть не стал. Он мне ещё пригодится. К тому же мелкого чиновника, который под цимлянское болтает о судейских бумагах, начальство вряд ли погладит по головке.

Пряников поднялся, прошёл по кабинету, остановился. Потом резко повернулся ко мне:

— Фамилия господина, что скупает заёмные письма?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Но закладные переписывали на нового владельца, а такое, как я понимаю, идёт через уездный суд. Там она записана. Это, если не ошибаюсь, от вас через стенку.

— Через две, — поправил Евсей Мартынович.

— И последнее. — Я откинулся на спинку стула. — Лес в конце зимы купил Бутримов. Заливные луга осенью — тоже Бутримов. Невеста, из-за которой мы с батюшкой ругались, — дочь Бутримова. Вино на поминки, к слову, мне сегодня брать опять же у него. Я никого не обвиняю. Просто куда ни ткни в наши дела, всюду один и тот же человек маячит.

При слове «Бутримов» в комнате случилось сразу два события. Во-первых, проснулся заседатель. Открыл глаза, выпрямился в кресле и неожиданно бодрым голосом спросил:

— Гордей Силыч приехали?

— Нет, Капитон Саввич, — раздражённо отозвался Пряников. — Не приехал никто. Спите.

Старичок кивнул и уснул обратно. С той же скоростью.

Во-вторых, скис сам исправник. Он подошёл к столу и впервые за утро взял платок, провёл им по лбу.

— Вы хотите, ваше сиятельство, чтобы я взялся за Гордея Силыча? — поинтересовался Пряников подозрительно напряжённым голосом.

— Хочу, чтобы вы его спросили, может, ему что известно. Спрашивать вы умеете, я сегодня убедился.

Евсей Мартынович снова сделал круг почёта по комнате, вернулся к своему месту, сел. Затем посмотрел на меня как-то по-новому, с виной, что ли.

— Меня, ваше сиятельство, дворянство выбрало на три года, — сказал он. — А Гордей Силыч тут навсегда. У него пол-уезда в должниках, а другая половина в кумовьях.

Я мысленно усмехнулся. Какая, однако, откровенность. Любопытно, в которой из двух половин числится сам Евсей Мартынович. В должниках или в кумовьях.

Исправник помолчал несколько секунд, потом решительно кивнул:

— Спрошу. Наведаюсь к господину Бутримову и поговорю с ним. А вы, ваше сиятельство, из имения ни ногой. Кроме как сюда, и то когда позову.

— Завтра похороны, — напомнил я Евсею Мартыновичу. — Вдруг придётся по делам каким отъехать.

— Помилуйте, какие ж тут могут быть дела? — удивился он. — Хоронить Петра Николаевича будете на семейном кладбище. А это совсем недалече. В Столпове и есть. Кроме того, на похороны я и сам прибуду. Ежли чего понадобится, с удовольствием помогу. А теперь, будьте добры…

Исправник протянул правую конечность в сторону писаря. Тот присыпал последний лист песком, стряхнул, сложил бумаги стопкой и шустро принёс их к столу. Положил, сверху пристроил перо.

— Извольте прочесть и руку приложить, ваше сиятельство, — кивнул Пряников на «протокол».