Глава 19 · На Бога надейся, а сам не плошай

Листов «протокола» набралось аж девять штук. Пришлось потратить время на их изучение. Читал я медленно, вникал в каждое слово. Во-первых, почерк у писаря оказался под стать ушам, размашистым. Во-вторых, привычка. За годы работы я не поставил подпись ни под одной бумагой, не разглядев её под лупой до последней точки.

Приказ начальства писарь выполнил на совесть. В протокол попало всё. Вообще всё. Имелась там и половица, которая, «по словам его сиятельства, скрипит в обе стороны одинаково». И батюшка, которого «кинули, сиречь обманули, как нынче говорят в Петербурге». А на седьмом листе я с интересом прочёл, что «господин дворянский заседатель изволили спросить, приехали ли Гордей Силыч, на что господин исправник изволили ответить: нет, спите».

Пряников всё это время сидел напротив и ждал. Не торопил, не ёрзал, платок не трогал.

Дочитав, я сложил листы стопкой и подвинул их к исправнику.

— Всё верно, Евсей Мартынович. Подписал бы с удовольствием. Только нечем.

Затем демонстративно положил правую руку, основательно перевязанную Наумом, на стол.

Исправник несколько секунд смотрел на мою конечность. Причём смотрел так, будто и не видел этой повязки с самого начала нашей встречи.

— Что с рукой, ваше сиятельство? — поинтересовался он наконец ласковым голосом.

— Дверью прищемил, — с невозмутимым видом ответил я. — Утром.

— Дверью, — повторил Пряников и несколько раз кивнул. — У меня, ваше сиятельство, в двенадцатом году состояло при обозе шесть унтеров. Народ здоровый, хоть в оглобли запрягай. Но как приходило время ведомость подписывать, сколько овса принято да сколько сдано, так у четверых руки в тряпках. И все как один — дверью. — Евсей Мартынович помолчал. — А дверей, заметьте, в обозе не водилось. Одни телеги.

Вот, значит, откуда Наум знает этот фокус. И вот почему исправник утром не стал ничего спрашивать. Ему и так всё было понятно.

— Обозу вашему сочувствую, — сказал я. — А в Столпове двери имеются. Приедете завтра, покажу, которая.

— Покажете, — согласился Пряников. — Отчего ж не поглядеть.

Спорить дальше он не стал. Повернулся к писарю:

— Ступай в уездный суд. Приведи регистратора, пусть за его сиятельство руку приложит. Гиацинтова приведи. Он писать привыкший.

Писарь исчез. Я продолжал разглядывать свою повязку с таким интересом, будто тоже видел её впервые. На самом деле активно думал. Гиацинтов… Почему, твою мать, Гиацинтов?

Вариантов тут два. Первый: совпадение. Аристарх сам жаловался, что в присутствии на него валят всю нудную работу, а расписываться за увечного графа — работа как раз из таких. Второй вариант нравился мне гораздо меньше. В понедельник мы с Гиацинтовым два часа просидели у Фрола, и видела это половина трактира. Получается, Пряников просто может знать о данном факте.

Сам факт, в принципе, совершенно обычный. Мало ли кто с кем прибухивает в кабаке. Однако мне бы, конечно, не хотелось терять осведомителя в лице Аристарха Львовича. А он непременно потеряется, если начальство настучит ему по шапке за ненужные разговоры со всякими посторонними графьями.

Регистратор появился минуты через три. Это и была та самая знакомая голова из коридора. Теперь к голове прилагалось всё остальное: потёртый сюртук, пальцы в чернилах и лицо цвета казённой бумаги.

Аристарх Львович поклонился исправнику, поклонился мне, подумал и поклонился спящему заседателю. На меня он при этом не смотрел. Причём не смотрел так старательно, что это заметил бы и Капитон Саввич, если бы проснулся.

— Вы с его сиятельством знакомы? — поинтересовался Пряников.

— Никак нет-с! — выпалил Гиацинтов. — То есть… не имел чести-с. То есть имел, но издали-с…

Твою ж мать. Ещё минута, и он сам во всём признается. Причём в том, чего даже и не было.

— Знакомы, — сказал я. — В понедельник я угощал Аристарха Львовича обедом у Фрола. Не люблю есть в одиночестве.

Гиацинтов посмотрел на меня как на человека, который только что подписал ему приговор. Ну дурак дураком, честное слово. Хорошо спрятано то, что лежит на виду. Не надо скрывать наше знакомство, если уж задали такой вопрос. Наоборот, лучше говорить о нём громко, как о вполне обычном явлении.

— Знаю, — кивнул исправник.

Пожалуй, я бы сказал, что его удовлетворил мой ответ и то, что я не стал отнекиваться от Аристарха Львовича.

Пряников сделал жест, подзывая Гиацинтова ближе, ткнул в бумаги.

— Вот, подпишите-ка за его сиятельство. Так и пишите: за болезнью правой руки. По личной просьбе. — Взгляд исправника переместился ко мне. — Вы же просите, ваше сиятельство?

— Прошу, — согласился я.

Аристарх Львович взял перо. Принялся выводить нужные фразы.

«К сему показанию вместо юнкера графа Аркадия Петрова сына Вельяминова, за болезнью правой руки, по личной его просьбе коллежский регистратор Аристарх Львов сын Гиацинтов руку приложил».

Сенька не соврал, господа пишут много. Зато теперь я хотя бы знаю, как это выглядит. Чин, титул, имя, чей сын, а в конце — «руку приложил». Осталось научиться выводить всё это Аркашкиным почерком. Сущая мелочь.

Затем разбудили заседателя. Вернее, попытались. Капитон Саввич расписался там, куда ему ткнули пальцем, и, по-моему, даже не открыл глаз. Чувствовался опыт.

— Не смею более задерживать. — Пряников поднялся. — Руку берегите, ваше сиятельство. Она вам скоро понадобится. Наследство принимать — бумаг будет много.

Я вежливо попрощался, напомнил Евсею Мартыновичу, что жду его завтра на папенькины похороны, и вышел в коридор. Гиацинтов устремился следом за мной.

— Я всё выписал, ваше сиятельство, — прошептал он, глядя в пол. — Ещё ко вторнику. Только не здесь, Христа ради… Везде уши…

Словно в подтверждение слов регистратора двери тут же начали открываться, головы тут же начали выглядывать. И все, конечно, по очень важному делу.

— Сейчас можете выйти? — тихо спросил я.

— Сейчас никак, — затряс головой Аристарх Львович. — Дела-с. Да и подозрительно это будет.

— Хорошо, тогда приезжайте на похороны. Там и поговорим. Наше знакомство с вами секретом, как видите, не является. Приятельские отношения графу и уездному регистратору тоже никто не запрещал. Будем считать, что вы в Епифани единственный приятный мне человек. Искренне советую данного факта не стесняться, а, наоборот, говорить о нём громко и вслух. Тогда вашему появлению никто не удивится.

Регистратор кивнул и юркнул в свою дверь.

На крыльцо я вышел один. Будочник стоял на своём «рабочем» месте, в мою сторону даже не повернулся. Видимо, встретить графа Вельяминова ему велели, а насчёт проводить распоряжений не поступало.

Особо любопытные всё ещё толпились возле лоточника, который, пользуясь случаем, за этот час сделал недельную выручку. На меня граждане епифанцы посмотрели с тем же разочарованием, что и торговки. Вошёл под стражей, вышел сам. И опять без кандалов. День у местного населения явно не задался.

Тарантас стоял там же, где я его оставил. Тимофей дремал на облучке, лошади дремали в оглоблях. Всё как положено. А вот Сеньки не наблюдалось.

— Где этот обормот? — спросил я кучера.

Тимофей, не открывая глаз, ткнул кнутовищем в сторону торга. Видимо, этот жест означал, что слуга в поте лица выполняет моё поручение, покупает всё, что велела Агафья.

— Ясно… — Обернулся, посмотрел на площадь. — Жди. Скоро приду.

Развернулся и двинул на поиски слуги. Список покупок у него был минимальный, всего четыре позиции, а времени прошло многовато.

Вообще рассчитывал управиться за десять минут. Малый торг отличался от большого тем, что покупателей было не так уж много, как могло быть в воскресенье. И большая часть, опять же, ошивалась неподалёку от моего тарантаса. Подумал, ну сейчас пройду по рядам, разыщу Арсения и двинем дальше.

Однако я не учёл одного немаловажного факта. Интереса к персоне графа Вельяминова. Молодого графа, конечно же. Старый теперь интересен только дьячку, который уже почти сутки от него не отходит.

Стоило шагнуть в ряды, как народ передо мной начал расступаться. Молча, в обе стороны. В прошлой жизни, чтобы так пройти сквозь толпу, требовалась охрана из четырёх человек. Здесь хватило слуха, что я зарезал родного отца. Экономия существенная.

Беда в том, что, расступившись, народ никуда не уходил. Он пристраивался сзади. К середине первого ряда за мной шло человек пятнадцать. На почтительном расстоянии, но весьма целенаправленно. Искать Сеньку во главе такой процессии — всё равно что ловить рыбу с полковым оркестром.

Я остановился у воза с горшками, сделал вид, будто приценяюсь. Процессия тоже остановилась и тоже сделала вид, будто приценяется. Горшечник, на которого разом свалилось шестнадцать покупателей, перекрестился и кинулся вытаскивать весь свой товар.

И вот тут, через два воза от меня, знакомый голос произнёс:

— Палец с безмена убери.

Сказано это было негромко и без всякой злости. Так говорят «подвинься» или «подай соль».

Я повернул голову.

У телеги с липовыми кадушками стояла Варвара Гордеевна Бутримова. Узнал я её не сразу. Вернее, сначала узнал, а потом решил, что обознался. Ни муслина, ни жемчуга, ни веера. Тёмное платье, капор, в руках ничего. Рядом — тётушка Клавдия Силишна, которая с поджатыми губами осуждала соседний воз. И девка лет пятнадцати с пустой корзиной и зарёванным лицом.

Торговка, здоровенная баба в красном платке, держала на весу железный прут длиной с локоть. На одном конце — литой шар с кулак, на другом — крюк, и на крюке висела кадушка. Посередине имелась верёвочная петля, чтобы управлять всей конструкцией. Так понимаю, безмен — это типа наших весов. Двигаешь петлю вдоль прута, пока шар с кадушкой не уравняются, потом смотришь, на какую зарубку она встала. Чем ближе к кадушке, тем больше фунтов.

Прут у торговки висел ровно, как по линейке. Вот только возле самого крюка на нём, будто невзначай, лежал её большой палец.

— Какой палец, барышня? — возмутилась она. — Господь с вами!

— Большой, — так же ровно пояснила Варвара Гордеевна. — Которым ты на прут давишь. Ты моей Палашке утром двенадцать фунтов мёду отвесила. Дома перевесили — десять с половиной оказалось.

Палец с прута исчез. Шар тут же клюнул вниз, кадушка поехала вверх. Пришлось торговке двигать петлю заново. Остановилась она за полторы зарубки до прежнего места.

— Вот же, всё правильно, барышня. А тот, что утренний… так он усох! — не моргнув глазом, заявила торговка.

— Мёд? — Правая бровь Варвары Гордеевны удивлённо приподнялась.

— Так жара же! — невозмутимо ответила продавщица мёда.

Варвара Гордеевна рассмеялась. Не тем смешком в веер, который я слышал у нас в гостиной, а нормально, по-человечески. Смех, кстати, оказался у неё весьма приятный. Искренний, без жеманства.

— Двенадцать фунтов по тридцати копеек — три шестьдесят, — сказала она, отсмеявшись. — Десять с половиной — три пятнадцать. Сорок пять копеек назад возвращай. Либо я иду к городничему, и он твой безмен при всём торге проверит.

Я с удивлением отметил, что считает моя невеста весьма даже быстро. Один в один до копейки. Значит, не только грамотная, но и сообразительная.

Торговка посмотрела на Варвару Гордеевну, на безмен, на тётушку, которая как раз закончила осуждать соседний воз и развернулась в её сторону. Вздохнула тяжело, а потом полезла за пазуху.

— А ты не реви. — Это дочь купца сказала уже девке с корзиной. — Сказала же, не твоя вина.

Как, однако, любопытно… Всего лишь два дня назад в гостиной усадьбы сидела жеманная дура, а теперь передо мной стояла весьма приятная, умная особа.

Похоже, в тот день спектакль показывали двое. Я изображал пропойцу и хама, чтобы сбежала невеста. Невеста изображала капризную идиотку, чтобы сбежал жених. И оба, надо признать, справились.

Варвара Гордеевна ссыпала медяки девке в ладонь, взяла тётушку под руку и двинулась прочь из рядов. Шла быстро, ни разу не оглянувшись. Меня она так и не заметила. Что, учитывая пятнадцать человек за моей спиной, говорит о редкой способности сосредоточиться на деле.

— Дура ты, Матрёна, — донеслось от соседнего воза. — Это ж Бутримова дочка.

Торговка в красном платке охнула и перекрестилась, глядя Варваре Гордеевне вслед.

Занятно. А ведь моя невестушка могла и сама назвать фамилию. Ей бы сразу отдали не только сорок пять копеек, но и всю телегу с товаром.

Я подумал немного, затем пошёл за Бутримовыми. Было интересно понаблюдать за девицей со стороны.

Сразу за рядами, в начале улицы, которая уходила от площади вниз, к реке, стоял приземистый каменный лабаз с железными дверями. Над дверями висела вывеска. Одно слово: «Бутримовъ». Ни гильдии, ни имени-отчества. Фрол Игнатьевич свою третью гильдию написал на обеих вывесках, чтоб никто не пропустил. Этому человеку объяснять, кто он такой, не требовалось.

А у крыльца, на перевёрнутом бочонке, сидел Сенька и что-то втолковывал приказчику, загибая пальцы. Вот так совпадение. Шла Варвара Гордеевна ровно туда, куда надо было мне.

Самое любопытное: как только толпа сопровождающих поняла, куда именно я двигаю, они вдруг резко утратили интерес и быстро вернулись обратно к рядам. Видимо, тереться возле собственности Гордея Силыча местные побоялись.

Варвара прошла мимо Сеньки и приказчика. На мгновение вдруг споткнулась, более пристально посмотрела на моего слугу. Наверное, попыталась вспомнить, где она видела эту наглую физиономию. Однако останавливаться не стала, вошла внутрь.

— Барин! — Сенька, завидев меня, вскочил с бочонка. — А я вино сторговал! Почти.

— Ваше сиятельство, — приказчик, тощий малый с лицом мученика, поклонился мне в пояс, — растолкуйте вы своему человеку. Цена на вино откупная, одна на весь уезд. Восемь рублей ведро. Тут не торгуются.

— Семь с полтиной, — уверенно сказал Сенька приказчику. По-моему, далеко не в первый раз.

— Сколько берём? — спросил я.

— Два ведра, барин. Наум Егорыч сказывали — два.

— Хорошо, — кивнул я. — Подожди меня тут, пойду с хозяином поздороваюсь, узнаю насчёт цены.

Внутри оказалось прохладно и сумрачно. Бочки вдоль стены, мешки до самого потолка, на полке — ряд сахарных голов в синей бумаге. У конторки, спиной ко мне, стояли Варвара Гордеевна с тётушкой. Барышня что-то рассказывала в глубину лабаза, за перегородку.

На скрип двери она обернулась.

Три секунды понадобилось этой девице, чтобы из вполне адекватного человека снова превратиться в кретинку. Сначала у неё опустились плечи. Потом задрался подбородок. Потом из рукава появился платок, и Варвара Гордеевна принялась обмахиваться им с такой яростью, будто пыталась разогнать воздух, как вентилятор. Веера при ней не оказалось, но она справилась и так.

— Папенька, — протянула она в сторону перегородки, — здесь ужасно пыльно. И мухи.

С мухами у неё какой-то свой сценарий. То ли девицам вообще не принято про мух говорить, то ли у Варвары Гордеевны личная психологическая травма, что она этих мух суёт во все места.

Клавдия Силишна удивлённо посмотрела на племянницу. Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде мелькнуло нечто похожее на понимание ситуации. Тётушка прекрасно поняла, что за метаморфозы произошли с её племянницей.

Из-за перегородки вышел Гордей Силыч. Без шляпы, в том же тёмном сюртуке, со счётами в руке. Увидел меня, счёты отложил.

— Аркадий Петрович. — Он поклонился ровно так же, как в прошлый раз на улице. — Примите соболезнования. Мы с Петром Николаевичем не во всём сходились, но человек он был прямой. Таких мало.

— Благодарю, Гордей Силыч, — кивнул я в ответ. — А мы, знаете, вино для похорон покупаем.

— Это правильно, — согласился купец. — Берите сколько надобно, денег с вас не возьму.

Возможно, с точки зрения местной аристократии я должен был возмутиться и заявить, что граф Вельяминов в подачках не нуждается, но это было бы глупо. С деньгами у меня пока что туго. Зачем отказываться от таких подарков?

— Благодарю, Гордей Силыч, — сказал я. — Не откажусь. Нам два ведра.

Бутримов кивнул, будто другого ответа и не ждал. Выглянул за дверь, велел приказчику отпустить его сиятельству вино без денег.

С улицы донёсся радостный Сенькин вопль. Похоже, слуга решил, что это он наконец дожал приказчика.

— О прочих наших делах потолкуем после, — добавил купец, вернувшись. — Нынче не время.

Под «прочими делами», так понимаю, имелась в виду свадьба.

— Потолкуем, — согласился я. — Только у меня теперь траур, Гордей Силыч. А траур — дело долгое. Целый год.

Платок в руке Варвары Гордеевны на мгновение замер. Потом замахал с удвоенной силой. По-моему, от радости.

Пока Арсений на улице принимал вино, я разглядывал полку с сахарными головами. Мысль про завод сидела в башке с самого утра, а тут вот он, товар, прямо перед носом. Грех не поинтересоваться.

— А сахар у вас почём? — спросил я купца.

— Рубль пятнадцать фунт. Голова в двенадцать фунтов — тринадцать восемьдесят.

Однако… На все похороны графа Вельяминова, с причтом, свечами и покровом, отпущено сорок рублей. Выходит, одна сахарная голова — это треть похорон.

— Отчего ж так дорого?

— Привозной, — пояснил Бутримов. — Песок везут морем, варят в Петербурге, оттуда к нам без малого тысячу вёрст на подводах. А готовый заморский рафинад с двадцать второго года возить запрещено. Вот и цена.

— А свой? Слыхал, нынче из свёклы варят.

Спросил я как бы между делом. Примерно так интересуются, будет ли завтра дождь. Однако Гордей Силыч ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня. Внимательно так посмотрел.

— Варят, — согласился он наконец. — Под Чернью варят. У Мальцова варят. На всю Россию, сказывают, семь заводов. Баловство это, Аркадий Петрович. Хлопот на рубль, сахару на копейку. А вам на что?

— Да так. В Петербурге нынче про это много болтают.

— В Петербурге много про что болтают, — сказал купец. Без улыбки.

Интересно… Про вино он говорил как добрый дядюшка. Про сахар — как Пряников на допросе. Что именно Гордея Силыча так напрягло, я пока не понимал, но пометку в голове сделал.

Пора было откланиваться. Ещё раз поблагодарил хозяина, кивнул тётушке, потом повернулся к невесте.

— Варвара Гордеевна, рад видеть вас в добром здравии. Берегитесь жары. Говорят, от неё нынче даже мёд усыхает.

Платок замер. На мгновение маска исчезла, и я увидел ту, настоящую Варвару. Которая торговку поставила на место. Но тут же купеческая дочь снова вернулась к роли.

— Фи, — сказала она. — Какой ещё мёд? Я в этом ничего не понимаю.

Клавдия Силишна кашлянула в кулак и отвернулась к мешкам. Гордей Силыч тоже, по-моему, изрядно удивился.

Я еще раз вежливо кивнул всем присутствующим и вышел.

Сенька, счастливый до одури, взвалил бочонок на плечо, мы двинули к тарантасу. На этот раз обошлось без сопровождающих. Видимо, народ отчаялся увидеть на мне кандалы или меня в Сибири и успокоился.

Как только загрузились и уселись, Сенька с надеждой спросил:

— Домой, ваше сиятельство? Все, что Агафья приказывала, купили. Вон оно, в узелочке лежит. Обед уже скоро…

Я посмотрел на слугу, покачал головой, а потом велел Тимофею:

— В Пронино езжай. Проведаем господина Сычева.

— Барин! — Сенька аж подпрыгнул. — Исправник же не велели! Сам вчерась слыхал: имение покидать нельзя!

— Верно, — усмехнулся я, — Покидать нельзя. Только я в него ещё не вернулся. Значит и покинуть чисто физически не могу.

Арсений открыл рот, подумал и закрыл. Тимофей молча тронул лошадей.