Глава 4 · Не все то золото, что блестит

К Столпову подъехали ближе к вечеру, как Сенька и обещал. Честно говоря, мне на тот момент уже было искренне плевать и на Аркашкины долги, и на разговор с папашей, и на туманные перспективы. Всё тело ломило так, что хоть волком вой. Не знаю, как там Радищев ездил из Петербурга в Москву, я по Тульской губернии немного проехал — охренел.

Дорога выглядела укатанной и, наверное, по меркам местного населения считалась приличной. Мне же, человеку, привыкшему к благам цивилизации, казалось, что мы уже несколько часов участвуем в увлекательном аттракционе. Тарантас подпрыгивал каждую минуту, и мой несчастный зад бился о жёсткую лавку. Уверен, впервые в истории человечества я стану счастливым обладателем отбитых к чёртовой матери ягодиц.

Не отвлекали даже мысли о сложившейся ситуации. А я их гонял всю дорогу. Пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему. В моей голове никак не укладывался факт перемещения в прошлое. Что в принципе, говорит обо мне как об адекватном человеке.

В итоге плюнул на это неблагодарное дело и вообще перестал заморачиваться. Прошлое так прошлое. Чёрт с ним. Главное теперь — не испортить то, что досталось. Хотя после Аркашки сделать это будет ну очень сложно.

Когда понял, что уже находимся на территории, принадлежащей Вельяминовым, выглянул наружу. Хотелось сразу увидеть, с чем предстоит работать.

Сперва потянулись поля, распаханные, засеянные — жизнь тут шла своим чередом. Причём, судя по представшей моему взору картине, шла неплохо. Потом, за поворотом, появилось село.

Около пятидесяти дворов вытянулись вдоль дороги. Избы выглядели небогато, но казались крепкими, обжитыми. Большая часть домов — срубы, попадались и мазанки, крытые почерневшей соломой. Практически при каждом дворе имелись навес, плетень, огород, а на задах горбились гумна с овинами.

Народ, завидев наш чудо-транспорт, оборачивался. Я в ответ таращился на них с неменьшим интересом. Потому что посмотреть было на что.

Мужики выглядели как дед из сказки про золотую рыбку. Эта картинка мне почему-то запомнилась больше прочих. Одеты они были в длинные рубахи навыпуск, из какой-то грубой небелёной ткани серо-бурого цвета. Подпоясаны верёвочками да ремешками. Штаны у всех мешковатые, а на ногах вместо обуви — лапти, от которых вверх по ноге крест-накрест намотаны тряпки. До самого колена.

Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения — скорее с ленивым любопытством.

Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского «экипажа» что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.

Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.

По улице, навстречу нам, пастух гнал стадо. Пылил, пощёлкивал длинным кнутом, дудел в рожок. Коровы брели лениво, расходились по дворам поодиночке — каждая, видать, знала свои ворота.

Стадо было немаленькое. Голов сорок, если не больше. Упитанные, гладкие, мычат себе, вполне довольные жизнью. Честно говоря, это меня сильно удивило. Не могу сказать, что в истории я силён, но крепостное право точно представлял себе иначе.

— Слушай, Сенька. А коровы-то чьи? Господские?

Слуга поглядел на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лошади хвост.

— Зачем господам коровы? — искренне удивился он. — Скотина мужичья, барин. Крестьянская. У кажного своя, а у кого и по две. Как же двору без коровы-то? — Сенька помолчал, пожевал губами, затем добавил, понизив голос и глядя куда-то в сторону: — Вы, Аркадий Петрович… вы прям чудны́е вопросы задавать стали. Как есть с вина у вас в голове помутилось. Вы уж простите, но, может, пока вас лекарю не покажем, лучше помалкивали бы? Чтобы никто не догадался, какая с вами беда приключилась.

Я мысленно чертыхнулся. Сенька тот ещё прощелыга и хитрец, надо всё-таки быть с ним поосторожнее. Даже дурь барчука и его временное беспамятство должны иметь границы. А то такими темпами точно загремлю в местную дурку. Есть же в этом времени сумасшедшие дома?

Потому как с позиции барчука, выросшего в имении, вопрос про коров и правда получился идиотский. Это я, дурак, по незнанию и по картинкам в учебниках решил, раз крестьяне — крепостные, стало быть, всё вокруг барское, и они сами, и скотина, и последний гвоздь. А оно, выходит, не так. У мужика своё хозяйство, своя корова, свой двор. Барину мужик принадлежит, а корова нет.

Чёрт… Надо обращать внимание на такие нюансы и запоминать их.

— Хватит про мою голову, — буркнул я с показным недовольством. — И вообще, языком поменьше мели. С доктором уж как-нибудь без тебя разберусь. — Выдержал паузу, потом многозначительно добавил: — Разбалованный ты у меня, Сенька. Только благодаря моей доброте ещё рядом с барином находишься.

Сенька смолк, но в очередной раз покоситься с опаской не забыл.

Между тем впереди показалась церковь — беленькая, приземистая, с луковкой и кривоватым крестом. Чуть левее виднелся пруд, живописный как на картинке. А за церковью и прудом находилось то, ради чего мы сюда, собственно говоря, и приехали.

— Вон она, усадьба! — Сенька просиял, тыча пальцем. — Дома, барин! Наконец-то!

Я поглядел, куда он показывал. И, честно скажу, слегка растерялся.

Имение Вельяминовых совсем не вязалось с той перспективой, что я успел себе напридумывать. После убогого тарантаса и кляч, годных разве что на живодёрню, рассчитывал увидеть что-то совсем плачевное. Насколько мне известно, графский титул совсем не равен богатству. Поэтому думал, что папенька Аркашкин скорее всего дворянин с громким званием, но бедный.

А тут совсем другая картина вырисовывается.

Усадьба выглядела как большой двухэтажный дом, крашенный свежей жёлтой краской, с белыми колоннами по фасаду. Штук шесть колонн, не меньше. В окнах стояли самые настоящие стёкла, а не та мутная хрень, как в трактире.

Перед домом — подстриженный кустарник, посыпанная песком дорожка, круглая клумба. Идеальная картинка.

Я даже немного воспрял духом. Ну наконец хоть что-то приличное. Может, не так всё и плохо с батюшкой-графом.

Однако потом взгляд сам собой вернулся к тарантасу, на котором меня сюда привезли. Он с этой сельской нарядной пасторалью совсем не вязался. Да и наряд у графёнка больно скромный. Деньги-то ладно, проиграл — это уже понятно. Однако костюм должен быть приличный, богатый.

Не сходится.

Опыт моей прошлой жизни говорил только одно: я вижу картинку, но не улавливаю сути. Смею предположить, что за нарядным фасадом уже идёт процесс разрушения. Просто пока он не бросается в глаза. Если дом в порядке держать можно какое-то время, то убогих коней ты в призовых жеребцов при всём желании не превратишь. А значит, с баблом всё-таки имеются серьёзные проблемы.

Оглянулся назад, на деревню.

Тоже непонятно. Если у Вельяминовых такое приличное село, почему бедствуют?

Короче, вопросов до черта и больше, ответов пока никаких.

Тарантас, особенно громко скрипнув всеми своими частями, вкатился на территорию усадьбы, проехал по дорожке и встал у крыльца.

Крыльцо было широкое, основательное, с резными перилами — под стать дому. На верхней ступеньке нас уже ждали.

Первой стояла старуха — сухонькая, прямая, в тёмном платке, повязанном до бровей. Держалась она не как простая дворовая, а как человек, который в этом доме за всё в ответе и, если что, всех переживёт. Лицо у старухи было худое, нос острый, немного задранный вверх. Честно говоря, она здорово напомнила мне Шапокляк из мультика. Один в один, если заменить платок на шляпку.

Рядом с бабкой переминался с ноги на ногу мужик — пожилой, но крепкий, с седыми усами и военной выправкой. Похоже, из бывших солдат. Кто по должности — пока не понятно. Но смотрел этот тип на подъехавший тарантас без малейшего восторга. Даже наоборот. Будто во двор не экипаж закатился, а проблемы в чистом виде.

Не подружимся с мужиком, чую нутром.

Ещё двое-трое дворовых жались поодаль, у стены, глазея на барский приезд.

Тимофей молча слез с облучка, стянул шапку и замер чуть в стороне. Сенька, напротив, соскочил с тарантаса и завопил на весь двор:

— Приехали! Агафья Тихоновна, встречай! Барина привёз, Аркадия Петровича, в целости!

Не успел я выбраться из «экипажа», Шапокляк всплеснула руками, ахнула и засеменила вниз по ступеням мне навстречу, очень, между прочим, проворно для своих лет. Солдат остался на месте.

— Аркашенька! Батюшка! Приехал, сокол ты мой! — заголосила она так, что с деревьев испуганно вспорхнули несколько ворон. — Дай-кось погляжу на тебя… исхудал-то, Господи, одни глаза остались! А бледный какой! И это… это что ж такое у тебя с личиком-то⁈

Агафья уставилась на мой фингал, лицо её мгновенно сделалось грозным.

— Кто⁈ Кто тебя, голубчика, посмел⁈ Ужо я им!

Я, признаться, малость опешил от её напора. Ещё больше — от того, что бабка была настроена максимально серьёзно в своих угрозах. Если скажу ей сейчас про трактир и Глашку, уверен, она немедленно помчит к Гавриле и выцарапает глаза обидчикам барина.

Судя по всему, эта старуха любила чёртова Аркадия без памяти. Так любят дитя, которое сама выкормила и вынянчила. Для неё я был не «его сиятельство», а Аркашенька, сокол, голубчик, которому какая-то сволочь посмела начистить физиономию.

Обращалась она, к тому же, на «ты», но вроде как исключительно для демонстрации своей любви. Точно была у барчука в няньках. Теперь, когда графёнок вырос и убыл в столицу, скорее всего выполняет обязанности ключницы.

Бабуля смотрела на меня с таким обожанием, что стало как-то даже неловко.

— С дороги мы, Агафья… — выговорил я, вовремя остановившись на одном имени. Думаю, вряд ли графский сын называл бабку по отчеству. — Устал. О косяк вот ударился, ничего страшного.

— О косяк! — Снова замахала она руками, того и гляди взлетит, как те вороны. — Да как же так-то! Ну да ничего, сейчас баньку истопим, покормим, отлежишься… Токма надо сначала… — Бабуля оглянулась через плечо в сторону высоких входных дверей. — Надо к батюшке наведаться. Он тебя заждался, извёлся весь. Ты уж, Аркашенька… ты с ним поласковей нынче. Плох он. Сам не свой в последнее время. Иди, иди, ждёт.

Агафья начала легонько подталкивать меня ко входу. А я как бы не рассчитывал в первые же минуты пребывания в имении бежать в крепкие отцовские объятия. Планировал для начала оглядеться, посмотреть, послушать. Требовалось собрать максимальное количество информации обо мне самом и о Вельяминове-старшем.

— Погоди, Агафья. — Я вцепился одной рукой в перила, потому как подталкивания стали сильнее и настойчивее. — Мне бы с дороги оправиться. Умыться, переодеться, пыль стряхнуть. Не пристало же к батюшке эдаким чучелом являться…

Номер не прошёл.

— Да что ты, Аркашенька! — замахала руками бабуля. — Граф тебя ждёт ужо почитай месяц. Как только письмо отправил, так и наказал: явится Аркадий Петрович — сей же час ко мне. Ступай, родненький.

С крыльца раздалось тихое покашливание. Я выглянул из-за Агафьи, которая перекрывала обзор. Тот самый солдат стоял навытяжку, но при этом, судя по физиономии, совершенно не испытывал никакого почитания к барчуку.

— Оно, конечно… дорога дело тяжёлое, — тихо высказался он, глядя в одну точку. Вроде бы ни к кому не обращаясь, но в достаточной мере чётко, чтобы я наверняка мог разобрать каждое слово. — Почитай, месяц всего и прошёл, как Пётр Николаевич письмо-то отправил. Куда ж торопиться. Оно и за два месяца доехать не грех при большом-то желании.

Я нахмурился. Солдат перевёл взгляд на ближайшее дерево и принялся невозмутимо изучать его с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел.

Хм. Занятно. Дворовому грубить барину — дело немыслимое, за такое и выпороть могут. А этот грубит. Пусть завуалированно, себе под нос, но тем не менее. И меня не боится ни на грош. Значит, либо дурак, либо человек, которому позволено больше, чем остальным. Насчёт дурака сильно сомневаюсь. Больно у него рожа сообразительная.

Ладно. С этим кадром разберёмся позже. Сейчас есть дела поважнее.

— Веди, — сказал я Агафье.

— Веди, конечно… — снова тихонько забубнил солдат. — Сам-то барин до отцовских покоев не доберётся. Почитай полгода не был, поди уж и не признает…

Я снова выглянул из-за бабки, хмуро посмотрел на наглеца. Тот сразу же начал усердно изображать невинность. Вытаращился теперь в другую сторону, на другое дерево. Благо этих деревьев до черта и больше.

Да кто таков этот мужик? Я бы его отругал за неуважение, только в душе не имею ни малейшего понятия, как звать стервеца и кем он является.

— Соскучился больно по тебе, Агафьюшка, — ласково сообщил я бабке, игнорируя высказывание солдата. — Лишнюю минуточку вместе побудем.

На самом деле мне, конечно, Шапокляк вообще никаким боком не упёрлась, но суть в том, что без её помощи я папеньку буду искать по этому дому до завтрашнего утра. Потому что не знаю, где находятся его покои.

— Аркашенька… — старуха одну руку прижала к груди, второй ухватила конец платка и промокнула правый глаз. — Вот она, жизнь столичная. Отродясь ты мне такого не говорил. Раньше-то помнишь? Всё «Агафья, поди прочь!» да «Агафья, выпорю!». А теперича заскучал…

— Видать, сильно в Петербурхе опростоволосился… — выдал солдат финальную фразочку, затем, не дожидаясь моей реакции, резко рванул по ступеням к Тимофею. — Да что ты стоишь-то пнём, бестолочь! Коней распрягай! Или ты их теперича до зимы в упряжи держать будешь⁈

Следом досталось и Сеньке. Солдат сходу отвесил ему такой подзатыльник, что мой слуга чуть не улетел носом в землю.

— А ты чего зенки вытаращил? Помогай Тимофею!

— Наум Егорыч! — Арсений отскочил подальше от солдата и принял горделивую позу. Правую ногу отставил в сторону, левую руку упёр в бок. — Не гоже мне конями заниматься. Я слуга при барине.

— Ты дурень, а не слуга. И умишко у тебя с горошину, — заявил мужик. — Вещи барские вынай, скотина ленивая.

Ну вот и выяснилось имя солдата. Наум Егорыч, значит. Судя по тому, как он гоняет конюха и Арсения, всё-таки маловероятно, что крепостной.

— Идём, Аркашенька? — Агафья заглянула мне в глаза, подхватила меня под локоток и потащила в дом.

Тут я уже не сопротивлялся.

Оттянуть момент счастливого воссоединения семьи не вышло, ну и чёрт с ним. Раньше сядешь, так сказать, раньше выйдешь. Тьфу-тьфу… не дай бог. Сразу отмучаюсь беседой с отцом и, наверное, на самом деле схожу в баньку. А то имеется ощущение, что чёртов Аркашка не мылся неделю.

Внутри дом оказался гораздо скромнее, чем снаружи. Стоило переступить порог, я сразу почувствовал — не тот размах.

Нет, на первый взгляд всё выглядело вполне благопристойно. Просторные комнаты, паркет, высокие потолки с лепниной по углам.

А потом глаз по привычке начал цепляться за детали.

Мы миновали большую залу, я мимоходом успел разглядеть её через открытую дверь. Пусто. Не в смысле — никого нет, а в смысле мебели маловато. Диван, пара кресел и… всё. На паркете видны вмятины — следы от ножек. Тут стояло что-то массивное, типа серванта или рояля. Причём стояло много лет. А теперь исчезло. Люстра, кстати, тоже отсутствовала. По идее это бальный зал, значит, она должна быть. Большая, под огромное количество свечей.

Пока Агафья вела меня вглубь дома, заметил ещё некоторые нюансы. Например, на стенах, оклеенных выцветшими обоями, там и сям светлели прямоугольники — память о картинах и зеркалах. Сняли, чтобы продать?

Мы подошли к лестнице, старуха резво начала подниматься по ступеням. Я топал следом. Попутно она без конца говорила. Кто-то на ком-то женился, кто-то кому-то продал пруд, у кого-то крестьяне совсем обленились. В общем, так понимаю, делилась местными сплетнями и новостями.

Я не особо вникал в суть, продолжал изучать дом.

Лестница, кстати, была хороша — широкая, пологая, с перилами из красного дерева. Вот только лак на них вытерся до белизны, а на ступенях лежали медные прутья, которыми прижимают ковровую дорожку. Логично вроде бы. Если не учитывать тот факт, что дорожки как раз и не было.

На втором этаже признаки увядания и разорения стали более отчётливыми. Здесь пол оказался дощатым, с потертой краской. Половицы в некоторых местах рассохлись и скрипели без малейшего стеснения от каждого шага. А главное — никакого паркета.

Теперь мы шли по коридору. С обеих сторон я насчитал не менее десяти дверей. Пять справа и пять слева. Вот только комнаты были закрыты, а по полу тянуло сквозняком, свойственным необжитым и пустым помещениям.

Но сильнее всего цепляла тишина. По идее, в графском доме должна суетиться дворня. А тут — ни души, ни звука, кроме наших шагов да Агафьиного бубнежа.

С момента выезда из трактира я видел только Тимофея, Наума и Агафью. А, да… ещё парочка дворовых отиралась на крыльце. Всё. Маловато будет для такого имения.

Думаю, мои первые предположения были верны. Вельяминовы упорно держат лицо, но оно уже пошло трещинами и того гляди осыплется на пол трухой.

Наконец Агафья остановилась перед высокой двустворчатой дверью в конце коридора. Перекрестила меня мелко, торопливо — будто не к отцу провожала, а отправляла на смертный бой.

— Ну, с богом, Аркашенька. Ступай. — Затем, понизив голос, добавила: — Ты, главное, не перечь ему. Поласковей.

Я толкнул дверь и вошёл в комнату.

Это оказался кабинет. Надо признать, весьма просторный. У окна стоял большой стол, вдоль стен тянулись полки с книгами. Много полок. Красиво, дорого, богато… мог бы я сказать, но не скажу. Потому как на книгах и столе всё богатство закончилось.

Для начала, вместо кресел или дивана напротив стола стоял… табурет! Обычный, грубо сработанный, деревянный. Предполагалось, что это место для посетителей. Далее — штора на окне была опущена, и я заметил, что в левом её углу имеется парочка скромных дыр. Их, конечно, постарались задрапировать, но вышло не очень. И третий момент — в кабинете было сумрачно из-за наступающего вечера, но из освещения имелась только она, одинокая свеча, воткнутая даже не в подсвечник, а в плошку.

За столом сидел мужчина. Так понимаю, граф Пётр Николаевич Вельяминов собственной персоной.

И вот тут мои представления об Аркашкином отце окончательно развеялись как с летних яблонь дым. Не так я себе представлял графьёв, точно не так.

Для начала он оказался слишком… грубоватым, что ли. Имею в виду чисто внешне. Широкие плечи, квадратная челюсть, кустистые брови, нависающие над веками, тонкие губы, поджатые с демонстративным недовольством. При этом граф, прямо скажем, оказался крупным мужчиной. Он сидел за столом, но вполне было понятно — рост у Петра Николаевича выше среднего.

Голова, как и бакенбарды, полностью седая, морщины по всему лицу и взгляд — как у акулы, которая рассекает у берега в ожидании жертвы. Я бы сказал, что граф Вельяминов относится к той категории людей, которые любят отдавать приказы и ждут, что все немедленно кинутся их исполнять. Сенька говорил что-то про Екатерину, пожаловавшую имение… Думаю, Аркашкин отец, как и Аркашкин дед, люди военные. Потому и наследника отправили в юнкера.

Мою теорию подтверждал старый шрам. Он тянулся через всё графское лицо, отчего казалось, что оно у Петра Николаевича сильно недовольное. Того и гляди начнёт плеваться приказами во все стороны. Такие шрамы на дуэлях не получают.

Я осторожно прикрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд, остановился напротив стола, размышляя, сесть на табурет или тактично постоять. В любом случае растягивать беседу не собираюсь. Поприветствую батю, узнаю, что стряслось, и пойду требовать баню. Ужин тоже не помешает. Похмелье отступило, ему на смену пришёл голод.

Граф поднял на меня взгляд. Медленно осмотрел с головы до ног, поморщился. Губы скривились.

— Прибыл, — проговорил Пётр Николаевич таким тоном, будто вообще не рассчитывал на появление единственного наследника. — Я письмо послал двадцать восемь дней назад. «Немедля», писал. Ты, стало быть, понимаешь слово «немедля» вот так?

Граф снова окинул меня ледяным взглядом.

— Или ты его вовсе читать не изволил? Занят был. Картами да девками.

Ну ясно. Крепкие семейные объятия и слезы радости отменяются. С папенькой меня явно ждут серьёзные проблемы.