Глава 5 · Чти отца своего! По возможности…

Минут пятнадцать я стоял и слушал подробный список Аркашкиных подвигов. Граф перечислял их с каким-то извращённым, отчаянным удовольствием. Будто пытался отодрать корочку с только что зажившей раны, когда знаешь, что будет больно и кровь, но она, сволочь, так чешется, аж невмоготу.

Оказалось, чёртов графёнок расстарался на славу. И, что характерно, обо всём этом батюшке любезно отписали «добрые люди». На столе перед графом лежала пухлая стопка бумаг, и по тому, как он время от времени тыкал в неё пальцем, я понял — источник его осведомлённости именно там.

— Полковой командир!

Пётр Николаевич схватил одну из бумажек, тряхнул ею в воздухе. Судя по выражению лица, с гораздо большим удовольствием он бы засунул её сыночку в глотку. Сдерживало Петра Николаевича…

Хотя, чёрт его знает, что сдерживало. Он не похож на человека с тонкой душевной организацией, которому претит рукоприкладство. Уверен, графу до одури хотелось схватить нерадивого наследника за шиворот и хорошенько надавать лещей. Однако очень надеюсь, что до такого не дойдёт. Не хотелось бы драться с пожилым человеком. Даже с очень бодрым пожилым человеком.

Ох и сплетня у нас выйдет. Граф Вельяминов и его наследник сошлись в рукопашной… Высший свет оценит, думаю. Правда после такого от меня вообще все отвернутся. Но с другой стороны, чего уж скромничать, Аркашка и без того вряд ли самый популярный дворянин в обществе. Только если как пример того, как не надо себя вести.

— Он счёл нужным уведомить меня письмом. Лично, — продолжал плеваться слюной праведного гнева Пётр Николаевич. — Старый мой сослуживец, между прочим, вместе под Бородино стояли. И теперь этот человек вынужден писать мне, что юнкер Вельяминов в полку не появляется. Числится — а не служит. Ты понимаешь, каково мне было это читать?

Я молчал. Пока. Просто смотрел на папулю и впитывал каждое слово, которое он говорил.

— Долги, — продолжал Вельяминов-старший, его голос становился всё громче, гнев набирал обороты. — Портному. Каретнику. Ростовщику какому-то, прости господи. Как, Аркадий? У ростовщика наоборот берут, чтобы долги закрыть, а ты и ему должен оказался! Карточные, — тут он взял ещё одну бумагу, поднёс к свече и начал зачитывать вслух. — Восемь тысяч только штабс-ротмистру Печерину. Проигрался в штос и не отдал. Долг чести, Аркадий! Если дворянин не платит по карточному долгу — это уже не дворянин, это скотина какая-то. Все играют, и я по молодости баловался. Но проиграться и на две недели сказаться смертельно больным!

Вельяминов-старший развёл руки в стороны, покачал головой.

— Об этом теперь говорят все, кому не лень. В гостиных. Смакуют. А главное — сумма. Восемь тысяч! Ты что, дурень, вообще играть не умеешь? На кой чёрт тогда полез?

Граф в сердцах бросил бумагу на стол.

Я продолжал молча пялиться на него. Не потому что боялся. Хотя, надо признать, злой Пётр Николаевич выглядел достаточно устрашающе. Его брови воинственно вздыбились, а лицо шло красными пятнами. Особенно устрашала перспектива, как бы папенька не скончался от сердечного удара.

Реальная причина моего молчания была в другом.

Я понятия не имел, что натворило это тело до нашего с ним воссоединения. Только в общих чертах, из Сенькиных стенаний. Ни единого воспоминания самого Аркашки не осталось, чистый лист. Стоит мне открыть рот и что-нибудь ляпнуть невпопад — начну оправдываться в том, чего не делал, или отрицать то, что было при свидетелях, — и всё, спалюсь. Следом придётся говорить о потере памяти. А нам такое не надо.

Есть ощущение, что граф никаких врачей звать не будет, скорее отправит сына куда-нибудь в больничку для душевнобольных. Или просто придушит. Сильно он зол.

Поэтому я делал то, чему научился в прошлой жизни, когда занимался спасением предприятий, утопающих в кредитных долгах, — собирал информацию, слушал. Давал Петру Николаевичу возможность выговориться.

Человек в гневе выкладывает всё: и то, что хотел сказать, и то, что не собирался. Здесь схема простая — молчи, кивай, запоминай. К концу монолога ты будешь знать о его позиции больше, чем он сам.

Из криков графа, как из мутной воды, я вылавливал крупицы полезного. Факты, имена, события и суммы, которые, надо сказать, были неприятные.

Помимо денежных проблем имелись и другие. Например, Аркашка чуть не вляпался в дуэль с каким-то корнетом из-за актрисы.

Господи, и как она только на этого кретина повелась… Хотя морда-то у него смазливая. У меня. Теперь у меня.

Потом граф помянул мать, которая на том свете переворачивается от «успехов» своего сыночка. Причём помянул коротко, но будто через силу. Я заметил, как у папеньки в этот момент дернулся уголок губ. Говорить о графине ему явно было больно.

Отметил себе в голове — про родительницу надо уточнить, давно ли померла и при каких обстоятельствах. Чтобы в самый неудобный момент снова не стоять идиотом и не хлопать глазами.

В общем, все что выкрикивал Вельяминов-старший, я выстраивал в список, который можно будет использовать для дальнейшей жизни.

А потом граф выдал кое-что особенно интересное. И, пожалуй, настораживающее.

— Я продал последнее, чтобы покрыть твои столичные забавы, — сказал он весомо. — Лес продал. Мельницу заложил. Дом в Туле ушёл с молотка ещё зимой. А теперь… — Пётр Николаевич осёкся, поджал губы. — Теперь и имение на грани. Из-за тебя, щенок. Ты пустил по ветру то, что твой дед и твой отец кровью выслуживали.

Мои брови сами собой поползли вверх от удивления.

Я слишком долго занимался чужими разорениями, чтобы не почувствовать фальшь. Аркашка, конечно, за полгода успел делов наворотить, не вопрос. Однако либо у папеньки проблемы с математикой, либо он что-то не договаривает.

Ну, пусть даже, со всеми петербургскими забавами, сынок-кретин потратил тысяч тридцать пять. Для молодого повесы и это сильно до хрена. Пока граф перечислял долги, я смог выстроить в голове относительно понятную систему денежного эквивалента в этом времени, поэтому какое-то представление уже мог составить. Но имение с землёй, с деревней — это сотни тысяч. Несопоставимые величины. Как если бы человек уверял, что спустил трёхэтажный особняк, играя в автоматы на мелочь. Теоретически возможно, но времени уйдет немало.

Значит, дело не в Аркашке.

Настоящую причину граф либо не знает, либо — и это больше похоже на правду — не хочет признавать, а потому валит на сынка. Я такое видел сотни раз. У любой конторы, идущей ко дну, всегда находится свой «Аркашка». Сотрудник, бухгалтер, партнер, сват или брат — кто угодно. Человек, на которого можно списать то, что руководство натворило без посторонней помощи. «Аркашка» удобен тем, что не спорит. Обычно потому, что уже уволен.

Конкретно в нашем случае, так понимаю, граф просто решил косяками сыны прикрыть свои.

Наконец, Вельяминов-старший высказался и замолчал. Наверное, набирался сил для дальнейшей отповеди.

— Батюшка, — начал я тихо и как можно почтительнее. С почтительностью, правда, вышло не очень, ну ничего, переживет, — Позвольте кое-что уточнить. А то, знаете, у меня в голове одно с другим не вяжется.

— Что ты там лопочешь? — процедил граф.

— Да вот что. В Петербурге я пробыл полгода. Ну, потратился там… сильно. Допустим. — Старался говорить спокойно, хотя идиотская манера графа орать и обвинять сильно раздражала, — Однако вы упомянули имение. А его уж простите, надо постараться проср…ммм…потерять за шесть месяцев. Тут не хватит никаких карт и никаких актрис. Вырисовываются суммы другого порядка, батюшка. И вот что мне кажется… Разорение началось точно до того, как вы меня отправили в столицу.

В кабинете стало очень тихо. Я понял, что попал в самое яблочко.

Лицо графа окаменело. Потом пошло не красными уже, а каким-то лиловыми пятнами. Жила на виске вздулась, пальцы со всей силы сжали край столешницы. Он медленно поднялся во весь свой немалый рост.

— Ты… — выдохнул Петр Николаевич. — Ты меня учить вздумал? Щенок! Ты!..

А затем беседа резко перестала иметь признаки хоть какой-то адекватности. Граф схвати со стола чернильницу и натуральным образом швырнул ее прямо в меня. Ровненько в голову.

И вот тут, каюсь, я сам немного психанул. Вернее не совсем так. Скорее сработали старые рефлексы, вбитые намертво.

В прошлом, особенно в начале карьеры, не раз приходилось сталкиваться с негативной реакцией кредиторов. Зачатую она приводила к появлению крепких парней, которые имели настойчивое желание объяснить мне, что банкротство предприятия не устраивает их хозяев. Естественно, во время подобных «диалогов» в ход не всегда шли аргументы и доводы. Чаще все заканчивалось банальным мордобоем в подворотне, где мне устраивали внезапную встречу.

Потом, конечно, со временем, когда масштабы моей деятельности стали больше, такие сюрпризы закончились, да и времена изменились, но опыт, как говорится не пропьешь. Реакцию тоже. А она, эта реакция, предельно простая. Если кто-то намеревается дать мне в морду, нужно отвечать незамедлительно. Иначе потом никакого разговора не выйдет. Слабака никто не рассматривает как оппонента, с которым можно торговаться.

Я молниеносно ушёл в сторону — чернильница со свистом пролетела мимо уха, грохнула о дверь и разбилась на части. Ее содержимое некрасивыми потеками поползло по створке. Уже в следующую секунду я вдруг оказался рядом с табуретом. Рука моя сама, на автомате, схватила его за ножку. Размахнулась, чтобы запустит в графа.

Все заняло буквально какое-то мгновение и было похоже на помутнение, ибо отчета своим действиям я не отдавал.

Просто в этот миг передо мной был не отец, о котором знаю полдня с чужих слов, а здоровый, разъярённый мужик, который только что метнул мне в башку тяжёлым предметом. С такими разговор простой, короткий и давно отработанный.

В итоге мизансцена получилась презабавная. За столом истуканом замер Петр Николаевич. Замер, потому что явно прибалдел от поведения сына. Граф никак не ожидал, что Аркашка посмеет замахиваться на родного отца да еще табуретом, что совсем не подобает дворянину. Ладно хотя бы канделябром каким, еще куда не шло. Но стулом, на его сиятельство…

Я тоже завис с этим чертовым табуретом наперевес. Сквозь пелену ярости пробился мозг. И вот он мне настойчиво намекал, мебель надо вернуть на место. Иначе выйдет совсем некрасиво. Проигрался, пробухался, приехал в имение и начал лупить родного папеньку табуретками.

Я очень медленно опустил стул на пол. Ножки неприлично громко стукнули о половицы.

Пётр Николаевич смотрел на меня так, будто увидел впервые. Не как на пропащего сына. А как на чужого человека, от которого не знаешь, чего ждать. До графа, кажется, только сейчас дошло, что этот табурет мгновение назад едва не прилетел ему в ответ. И что сын — тот самый ветреный балбес — повел себя, мягко говоря, совсем не привычным образом.

Я выпрямился. Внутри всё бурлило и кипело от злости.

— Ещё раз что-нибудь в меня кинете, — проговорил тихо, — не обижайтесь. Я, знаете ли, после Петербурга немного изменился. Уворачиваться привык, а вот стоять смирно — не очень.

Граф молчал.

— И перестаньте орать как… — хотел сказать «как баба», но вовремя вспомнил, где нахожусь: — Как девица с опороченной честью. Право слово. Криком тут не поможешь.

Тишина стала совсем гробовая. Такая, что слышно было, как за окном, во дворе, Наум распекает Тимофея.

— С нашим разорением что-то нечисто, батюшка, — продолжил уже спокойнее. — Не сходятся у меня концы с концами. И я, с вашего позволения, в этом разберусь. Как следует. А пока…

Коротко, но вполне уважительно поклонился. Получилось, надо сказать, на удивление ладно. Тело кланялось само, без моего участия, — видимо, у прежнего хозяина это был единственный доведённый до автоматизма навык. Кланяться и проигрывать в карты. Два столпа, на которых держалась личность Аркадия Петровича Вельяминова

— Намереваюсь пойти помыться, — сообщил я прибалдевшему графу, заканчивая нашу прекрасную беседу, — Дорога, знаете, выдалась длинная. С отцовско-сыновней любовью у нас с вами нынче как-то не задалось, думаю разумнее отложить разговор на завтра.

Развернулся и пошёл к двери. Между лопаток аж припекало от пристального взгляда Вельяминова-старшего. Так и ждал, не прилетит ли вслед ещё что-нибудь. Не прилетело. Граф стоял и молчал. Молчание это было не гневное, а ошарашенное.

У самой двери задержался, обернулся.

— И вот ещё что. Если и правда хотите удержать имение, — приготовьте все бумаги. Всё, что есть. Долговые расписки, закладные, векселя — всё, что вы там понаписали и понаподписывали, героически спасая нерадивого сына. Мне нужно будет на это взглянуть.

После этого открыл дверь, собираясь покинуть кабинет.

За дверью обнаружилась Агафья, причём в максимально неприличной для пожилой женщины позе. Она стояла, оттопырив зад и согнувшись в три погибели. Прижималась ухом к створке. Видимо, подслушивала.

Стоило мне появиться на пороге, бабуля, как горная козочка, одним прыжком метнулась в сторону.

Я прикрыл дверь, сделал несколько шагов по коридору. Агафья тут же повисла на моем рукаве. С абсолютно невозмутимым лицом, будто не она сейчас активно грела уши возле кабинета.

— Аркашенька! Ну что? Поговорили? Как всё прошло?

— Душевно. По-родственному, — буркнул я.

— Да ты не таись! Рассказывай. Всё Пётр Николаевич тебе поведал? — Агафья заглядывала мне в лицо снизу вверх и настойчиво тянула за рукав подальше от кабинета. — Главное-то ужо знаешь?

— Знаю. Имение вот-вот потеряем.

Агафья моргнула. Растерянно как-то.

— Имение… ну да, ну да, — забормотала она, комкая передник. — Беда, беда. А… — Старуха замялась, пожевала губами, будто сомневалась, говорить ли вслух. — А окромя имения? Не сказывал больше ничего?

— А должен был?

— Да нет… — Бабка суетливо отвела глаза. — Куда уж там… нет, наверное.

Старуха что-то знала. Что-то помимо разорения. О чём батюшка сказать мне то ли не успел, то ли передумал — мы с ним перешли к обмену любезностями раньше, чем добрались до сути.

Хотя… что может быть хуже перспективы пойти по миру? Наверное, только если меня наследства лишили. Однако, судя по тому, что граф говорил, лишать-то уже особо нечего.

Чёрт с ним, потом разберусь.

— Аркашенька, а ты чего… — Старуха ещё немного подтолкнула меня вперёд, оглянулась на закрытую дверь кабинета. — А ты чего, с его сиятельством спорить удумал? И грохот у вас там стоял. Крики.

— Уронили кое-что. Нечаянно, — хмуро ответил я. — А кричали от радости. Долго не виделись.

Агафья снова заглянула мне в глаза, но только на этот раз не вопросительно, а скорее с тревогой.

Да твою ж мать. Похоже, палюсь со страшной силой. Сначала чуть с новообретённым папенькой конфуз не вышел, теперь нянька заметила, что её любимый Аркашенька ведёт себя странно. Такими темпами долго не продержусь.

— Вот что. — Я сменил тему и заодно двинулся по коридору в сторону лестницы, бабуля семенила рядом. — Ты вроде баню грозилась затопить? Помыться бы мне с дороги. Да и ужин не помешает. Время уже позднее.

— Дык банька уж топится, батюшка! — обрадовалась Агафья, довольная, что разговор стал чуть приятнее. — С полудня ещё велела затопить. К твоему приезду чтоб поспела.

Я притормозил, с удивлением посмотрел на старуху.

— С полудня? Откуда знала, что нынче буду?

— Дык люди сказывали! — всплеснула руками она. — С утра прибёг мальчонка, он и поведал — молодой барин, дескать, в Аксиньине объявился ещё намедни. Гулять изволил. Значит, к нам, почитай, к вечеру прибудет. Ну я баньку и распорядилась.

Я мысленно усмехнулся, на всякий случай сделал для себя отметку. Слухи, информация и новости расходятся здесь молниеносно. Безо всяких телефонов и интернетов. От Васьки к Петьке, от Петьки к Машке — и так до барского дома.

— Молодец, — похвалил старуху. — Тогда сначала идём в покои, переоденусь.

Я снова пошёл вперёд. Но буквально через секунду понял, что топаю по коридору в одиночестве. Остановился, оглянулся. Агафья замерла возле одной из дверей и растерянно смотрела мне вслед.

— Аркашенька! — удивлённо произнесла она. — Куда ж ты? Вот же они, покои твои, — бабуля толкнула створку, возле которой как раз стояла. — Где завсегда. Тебя куда, голубчик мой ненаглядный, понесло?

— Задумался, — не моргнув глазом ответил я, развернулся и уверенно двинул обратно к бабке. — Разорение грозит, сама понимаешь.

— Ох, батюшка, — вздохнула старуха, качая головой. — Умаялся ты в дороге, вижу. Да и столица эта… нету в ней ничего хорошего, Аркашенька. Ну, мы тебя тут скоренько в порядок приведём. Сил наберёшься, отдохнёшь.

Я подошёл к комнате, заглянул внутрь. Надо признать, на фоне трактира это были настоящие хоромы.

Кровать под балдахином, некогда, видать, роскошным, а теперь выцветшим и обвисшим. Комод. Письменный стол с парой стульев. У стены — потемневшее от времени зеркало-трюмо. У окна притулился сундук. В общем, всё честь по чести.

Агафья сказала, что пойдёт проверить, готов ли ужин, и скрылась за дверью, которую благополучно притворила.

В одиночестве я пробыл недолго. Почти сразу на пороге нарисовался Сенька с моим узлом наперевес.

— Вот, барин, вещички ваши! — Он бухнул узел на кровать и принялся деловито его разбирать. — Сейчас мигом всё разложу, ваше сиятельство.

Я подошёл к одному из стульев, сел. Ноги гудели, башка тоже. Самочувствие как-то резко ухудшилось. Не так, как в трактире, конечно, но тоже ничего приятного. И правда устал.

— Слышь, Сень. А этот, усатый… Наум Егорыч. Он вообще кто таков? Чего раскомандовался, дворню гоняет как своих холопов?

Сенька как раз вытащил из узла очередные портки. Рассматривал их на вытянутых руках, словно картину в галерее.

Услышав вопрос, замер, опустил портки и посмотрел на меня с сочувствием. Мол, опять барин чудит.

— Так это ж… — слуга понизил голос, будто выдавал государственную тайну, — деньщик батюшкин, Наум Егорыч. Его сиятельство Наума давно при себе держит. Ещё когда с графом Суворовым в походы ходил. А теперича Наум отслужил своё, вольную выправил. Стал свободным человеком. Но уходить наотрез отказался. Агась. Батюшка граф его при себе оставил. Наум Егорыч тут вроде как… — Сенька задумался на мгновение, подбирая правильное определение, — За старшего по всему хозяйству. Что барину надобно — всё через него решается. И приказать может кому хошь.

Вот оно что. Солдат, оказывается, у нас вольный на особом положении.

То-то ему плевать с высокой колокольни на барчука. В откровенное хамство не переходит, но при каждой возможности норовит шпильку вставить.

— Ясно… — протянул я. — Ну, знаешь, денщик не денщик, а со мной он ведёт себя не очень. Сразу видно, что на дух не выносит.

— Дык… — Сенька замялся, отвёл глаза, принялся сворачивать и разворачивать несчастные портки. — Не жалует он вас, барин, это правда. Считает… ну… что вы батюшку в гроб раньше срока сведёте. Гульбой своей да долгами.

Прекрасно. Ещё один почитатель Аркашкиных талантов нарисовался.

Впрочем, чему удивляться. У Аркашки, судя по всему, поклонников набралось на небольшой отряд. Спят и видят, как бы наградить Вельяминова-младшего чем-нибудь тяжёлым по смазливой физиономии. А во главе отряда — родной папаша. Замечательные у меня вводные для построения новой жизни.

— Ладно, — я поднялся со стула. — С Наумом Егорычем после разберёмся. Агафья говорила, баня готова.

— Готова, барин, поди уж вовсю пар стоит! — Сенька тут же расплылся улыбкой, довольный, как обожравшийся кот. — Пойдёмте, провожу. Веничек запарим, спинку потрём…

— Спинку я и сам как-нибудь потру.

— Дык не по-барски же самому-то!

— По-барски, по-барски, — отрезал я. — В Европе нынче только так и моются. Веди.

— Конечно, ваше сиятельство, — затряс башкой Сенька. — А… Марусе-то сказать, чтоб все как обычно сделала?

Честно говоря, в тот момент я слушал слугу вполуха, поэтому не совсем понял, о какой Марусе идёт речь и что она должна сделать. Подумал: ну, наверное, кухарка какая-нибудь. Кто же ещё. Поэтому спокойно, без зазрения совести ответил:

— Скажи, конечно. Пусть займётся.