Глава 6 · Бойтесь данайцев, дары приносящих…

Баня стояла в дальней части усадьбы, у пруда, — приземистая бревенчатая избушка, вросшая в землю по самые окошки, чёрная, как головешка. В общем-то, картинка вполне логичная для этого времени.

Я, конечно, хотел бы получить нечто более комфортное, например — просторное, светлое помещение с кафелем, полками из ошкуренной липы, аккуратной печью-каменкой и комнатой отдыха, но, как говорится, спасибо и на том.

Мне за всю свою жизнь приходилось бывать и в финской сауне, и в турецком хамаме, и в японском онсэне. Пришло время откушать чего-то исконно русского. Потому как, надо признать, баня образца тысяча восемьсот двадцать седьмого года не имела ни малейшего отношения к понятиям «комфорт» и «релакс».

Сенька распахнул низкую дверь, я осторожно протиснулся внутрь. Мне так и казалось, что эта избушка сейчас сложится как карточный домик, похоронив все надежды на прекрасное будущее вместе со мной.

Сначала мы оказались в тесных полутёмных сенях — предбаннике. Обстановка была спартанская — лавка, на ней ворох одежды, в углу — пара вёдер и берёзовые веники на крючке. Тут же имелась ещё одна дверь, поменьше. От неё тянуло жаром.

Сенька подскочил к створке, резко открыл её. Мне в лицо тут же ударило горячим воздухом. Я машинально сделал несколько шагов назад, почти сразу упёрся в дверь, ведущую на улицу. Честно говоря, появилось непреодолимое желание тактично всех поблагодарить за суету и свалить обратно в дом. Немытым.

Потому что за маленькой дверцей, во второй комнате… Там был ад. В прямом, богословском смысле.

Стены и потолок выглядели совершенно чёрными. Не выкрашены в чёрный — а именно черны сами по себе. Их покрывал вековой слой сажи, лоснящийся, как антрацит. Топилась эта баня без всякого дымохода. Дым шёл прямо в помещение, коптил всё вокруг, а потом выпускался в оконце.

Потрясающее инженерное решение. Особенно если есть необходимость отправить кого-то неугодного на тот свет. Посадил, растопил, окошко прикрыл. Всё. Дело сделано. И никто не подкопается.

В углу грудой лежали раскалённые камни — сердце этого адского пекла. Вдоль стены тянулся широкий деревянный полок, поднятый почти под самый потолок, туда, где жар гуще всего. Пониже располагалась обычная лавка. У каменки стояли две кадки: одна с горячей водой, над которой курился парок, другая с холодной. Рядом — деревянные шайки, ковш, ушат. Тут же — берёзовый веник, распаренный, исходящий горьковатым духом.

Единственная вентиляция, то самое маленькое окошко, еле-еле пропускало мутный свет. На улице ещё было светло, но здесь, в царстве Аида, царил вечный сумрак.

Жар хреначил невыносимый, я тут же начал хватать ртом воздух. И это при том, что пока ещё в парную не заходил, стоял в предбаннике. Воздух, к слову, был плотный, влажный, он обжигал ноздри изнутри.

— Хороша банька, а? — с гордостью сказал Сенька, будто самолично её сложил. — С полудня топится. Первый жар, самый пользительный!

— Угу, — выдохнул я, стараясь поглощать воздух небольшими порциями. — Пользительный. Точнее не скажешь.

Первый жар? То есть самое начало. А что будет со вторым? Я тут кони двину?

— Барин, да что ж вы стоите, давайте помогу раздеться, — начал суетиться Сенька.

Он прикрыл дверь парной обратно, ухватил меня за рубаху, принялся форменным образом сдирать её.

— Сказал же, сам! — рявкнул я на слугу, попутно отбиваясь обеими руками.

Сенька насупился, отступил в сторону. Нет, с этим раздеванием и одеванием надо что-то решать. Я человек старой закалки, по мне, когда один мужик тянет со второго портки — это какая-то хреновая история. Даже при том, что тут так заведено.

Разделся, оставил одежду на лавке и, пригнувшись, чтоб не приложиться темечком о притолоку, шагнул в парную. Босые ноги обожгло о доски пола. Не сильно, но ощутимо. Я зашипел, в два прыжка оказался возле лавки, плюхнулся на неё голым задом. Тут же подскочил на месте и натурально взвыл в голос.

— Барин, да вы чего⁈ — Сенька метнулся ко мне, схватил распаренный веник и принялся активно совать его под мой зад. — Надо веничек подложить. Иначе беда может приключиться. На полоке-то оно не так горячо будет.

— На полоке мне будет не горячо, а дурно, согласен, — буркнул я, осторожно устраиваясь на берёзовых ветках.

Примечательно, что сам Арсений раздеваться не торопился. Снял только рубаху, штаны оставил. Субординация, чтоб её.

Ладно. Сижу. Потею. Привыкаю.

Надо признать, минут через пять, когда первый шок прошёл, стало даже недурно. Тело, измученное долгой дорогой и обильными возлияниями, потихоньку отпускало. Мышцы расслабились. Похмелье, до сих пор гнездившееся где-то в затылке, выпаривалось наружу вместе с потом.

Я прикрыл глаза и впервые за этот бесконечный день позволил себе просто расслабиться.

— Барин, принесу квасу, — сообщил мне Сенька и выскользнул из парной.

Минут через пять дверь снова скрипнула.

Я, как сидел с закрытыми глазами, так и не шевельнулся. Решил, Сенька принёс квас.

— Слушай, — лениво сказал вслух. — А в общем-то всё достаточно неплохо.

В ответ раздалось хихиканье. Женское.

Я открыл глаза, искренне считая, что от жара у меня начались слуховые галлюцинации.

Посреди парной стояла девка. И девка, в отличие от трактирной гренадёрши Глашки, была вполне себе ничего. Молодая, крепкая, румяная, с толстой русой косой. Стояла и смотрела на меня. Взгляд у неё, надо сказать, был ни разу не двусмысленный. В нём отчётливо читался деловой интерес.

А главное — на девке не было ровным счётом ничего.

— Аркадий Петрович, — промурлыкала она, оглаживая себя ладонями по бёдрам. — Соскучились, поди, по Марусе-то? Я заждалася. Вы, как уехали, все глазоньки проплакала. Кажный день вас вспоминала.

Мозг, охреневший в первые несколько секунд, наконец включился в активную работу и начал оценивать ситуацию. А она, эта ситуация, прямо скажем, нестандартная.

Передо мной стоит голая девка и явно рассчитывает на продолжение. Двадцатилетний Аркашка, надо полагать, в таком раскладе не увидел бы ровным счётом никакой проблемы. А вот я, человек, которому внутри сильно за полтинник, разглядел сразу несколько.

Во-первых, конкретно в данный момент устал как собака и хотел одного — жрать, спать, забыться хотя бы до утра. Чего я точно не хотел, так это подвигов на любовном поприще. Во-вторых, эта Маруся была мне решительно никем — я её впервые в жизни вижу. Дурную привычку развлекаться с незнакомыми женщинами бросил ещё лет двадцать назад, когда женился. Ибо от чужих женщин особого кайфа нет, только одни проблемы.

А в-третьих, и это главное, где-то в голове настойчиво билась трезвая мысль: связь с дворовой девкой — это последнее, что мне сейчас нужно. У меня и без того забот полон рот. Не хватало ещё обрасти в этом веке привязанностями, обязательствами и, чего доброго, потомством. Незаконнорождённым. Пока к такому повороту я не готов. Того и гляди с папенькой по миру пойдём, какие к чертовой матери дети.

Всё это я осознал секунды за три. Но Маруся расценила моё молчание по-своему.

— Замёрзли, барин? — участливо спросила она, напрочь игнорируя тот факт, что температура в парной зашкаливает, затем шагнула ближе. — Дык сейчас же согрею.

— Не надо! — Я выставил перед собой ладонь. — Стой, где стоишь. Замри.

Маруся замерла. Но ненадолго. И, что характерно, поняла команду ровно наоборот.

— Ой, да что вы застеснялись-то, — засмеялась она и двинула прямо ко мне. — Будто впервой. Отвыкли, поди, в своём Петербурге от женской ласки. Да вы не пужайтесь, я тихонечко пришла. Никто и не видал.

— Маруся. — Я машинально подался назад, зад съехал с веника. Зашипел, вскочил на ноги, веником же и прикрылся. Просто смотрела девка исключительно в одно место, и оно, это место, точно не было глазами. — Маруся, послушай меня внимательно. Иди. Домой.

Говорил с девицей пока ещё спокойно, даже вежливо. По идее, мог бы и прикрикнуть, но мама с папой не так воспитывали.

— Дык я дома. Куды ж мне идти? — резонно возразила девка, а потом сделала ещё шаг.

Теперь мы с ней оказались едва ли не нос к носу. Или грудь к груди, если совсем уж откровенно. Тем более что у Маруси была такая грудь…

В этот момент дверь распахнулась.

— Барин, квасу принё… — Сенька застыл на пороге со жбаном в руках. Обвёл взглядом мизансцену: меня, с веником возле самого интересного места, и голую Марусю. Лицо его расплылось в широчайшей, донельзя довольной улыбке. — О! А вы ужо! Ну, я тогда пойду, не буду мешать… Покараулю.

— Стоять! — рявкнул я так, что Марусина грудь испуганно подпрыгнула вверх, гадским образом привлекая внимание. — Никуда ты не пойдёшь. Стой здесь.

Сенька растерянно замер в дверях. На его лице читалось глубочайшее недоумение. По всем законам мироздания барин должен был вышвырнуть слугу за дверь, а не удерживать его при живой-то и совершенно голой Марусе.

— Аркадий Петрович… — осторожно начал он. — Может… это… я не понял. Вам Марусю сменить? Так есть Дашка ещё, Дашка тоже…

— Не надо Дашку! — Час от часу не легче. У них тут, оказывается, целый штат. — Никого не надо!

Маруся, воспользовавшись тем, что я отвлёкся на Сеньку, предприняла решительный манёвр — рванула ко мне с явным намерением взять барина штурмом. Упоминание какой-то Дашки вывело девицу из себя. В том смысле, что маячила перспектива замены, а Маруся меняться ни с кем не хотела. Числиться любовницей барчука, видать, здесь престижно.

Дальше события понеслись со скоростью телеги, которая на всех парах летит с горки вниз.

Я, спасаясь от Марусиной груди, которая вот-вот могла прижаться к моему телу, отшатнулся вбок и снёс кадку с холодной водой. Кадка опрокинулась. Вода хлынула на пол. Маруся, не ожидавшая такой подставы, поскользнулась на мокрых досках, взвизгнула и, взмахнув руками, полетела прямиком на Сеньку. Спиной.

Сенька, всё ещё стоявший в дверях со жбаном, принять на грудь визжащую голую девку оказался не готов. Жбан взлетел в воздух, описал красивую дугу и обрушился сверху на обоих. Слуга с Марусей рухнули в предбанник — она сверху, он снизу, оба в квасе.

— Ах ты ж! Пусти! — вопила Маруся, барахтаясь на Арсении.

— Дык на кой ляд ты мне нужна⁈ Слазь, дура! — сипел откуда-то из-под Марусиных прелестей Сенька.

Я один, как идиот, стоял посреди парной. Голый, мокрый, с прилипшим к заднице берёзовым листом. Смотрел на эту барахтающуюся, вопящую, облитую квасом кучу и думал: за один день две девки норовили посягнуть на мою барскую честь. Обе в итоге оказались на полу в Сенькиных объятиях. Интересная закономерность. Первая хоть была одета, а тут сразу полная обнажёнка. Растём, ё-моё.

Насладиться данным философским выводом в полной мере мне не дали.

Входная дверь распахнулась, на пороге вырос Наум Егорыч. Видать, прибежал на шум и крики.

Секунду он стоял неподвижно, обозревая открывшуюся картину. А картина, надо признать, была колоритная. На полу, придавленный, сипел и брыкался мой слуга. На нём распласталась совершенно голая Маруся. Девица упорно пыталась встать, но у неё ни черта не выходило.

— А-А-АХ ТЫ Ж СУЧИЙ ПОТРОХ!!! — взревел Наум так, что с потолка предбанника, кажется, посыпалась вековая труха.

Старый солдат в два шага оказался возле барахтающейся парочки, ухватил девку за руку, рванул вверх и в сторону с такой силой, что Маруся пролетела до самой стены и впечаталась в неё спиной. Ойкнула. А потом жалобно, тоненько, совсем по-детски пискнула:

— Ба… батюшка…

Батюшка⁈

Я, признаться, на мгновение перестал дышать. И вовсе не из-за банной духоты.

То есть эта голая, румяная, настырная девица — дочь Наума Егорыча. Который меня и без того на дух не переносит.

Ну Аркашка. Ну дурака кусок. Из всех девок, живущих в усадьбе, его чёртово сиятельство ухитрился спутаться с дочерью графского денщика. Нет, он не просто идиот. Он идиот-виртуоз. Король кретинов.

Наум повернулся и посмотрел на меня. Во взгляде старого вояки читалось только одно горячее желание — свернуть барину шею голыми руками и закопать под баней.

Несколько секунд мы пялились друг на друга.

Я почти увидел, как в его седой голове проворачиваются шестерёнки. Сенька раздет только наполовину. Он, конечно, валялся в обнимку с Марусей, но штаны у парня на месте.

Логическая цепочка очень простая. Вряд ли слуга обнаглел настолько, чтобы устраивать разврат и непотребства прямо под носом у барина. Значит, Арсений тут вообще боком, а вот кто и виноват в случившемся, так это голозадый графёнок.

Наум сжал кулаки и даже сделал полшага вперёд… но остановился. Здравый смысл отчаянно удерживал его на месте.

Барина бить нельзя. Дворянина бить нельзя. Даже такого. Даже голого. Даже за родную дочь. Закон. Устои.

Но ярость требовала выхода.

Оставался…

Оба наших взгляда одновременно переместились на Сеньку.

Мой слуга к этому моменту кое-как выкарабкался из лужи, встал на четвереньки и, судя по всему, всерьёз надеялся уползти незамеченным. Наивный.

— ТЫ!!! — рявкнул Наум. — Ку-у-уда собрался?

— Наум Егорыч! — Сенька вскинулся, замахал руками, разбрызгивая квас. — Енто недоразумение! Бес попутал! Она сама упала! Не нужон я ей! То ошибочка вышла!

Слуга выкрикивал фразы, противоречащие друг другу и здравому смыслу. С одной стороны, он пытался спасти собственную шкуру от гнева денщика, с другой понимал — валить всё на меня тоже нельзя.

Наум перебесится и уйдёт. А барин потом шею намылит.

Так понимаю, связь Маруси и Аркашки была великой тайной. Вот почему Сенька собирался караулить баню, пока мы тут с девицей должны были, соответственно её плану, активно любить друг друга. А то, что у Маруси был именно такой план, даже не сомневаюсь. Она совершенно не похожа на жертву барского абьюза. Скорее наоборот.

Наум одним движением переместился к Сеньке, сгрёб его за вихры.

Арсений извернулся угрём, оставил в кулаке Наума приличный клок волос, взвыл, затем на карачках рванул к выходу. У самого порога вскочил на ноги, вылетел и понёсся в сторону пруда.

Надеюсь, не топиться. Пока не рассчитывал менять слугу.

Наум Егорыч, рыкнув, схватил зачем-то ведро, дёрнул с крюка веник и побежал следом. Думаю, вряд ли он собрался помыть Сеньку.

В углу тихо, обиженно всхлипывала забытая всеми Маруся. Ей уже было не до устройства личной жизни.

— День определённо удался… — высказался я вслух, а затем спокойно взял с лавки большую белую тряпку и методично начал вытираться.

Напарился. Достаточно. Грязь слезла, и слава богу.

— Барин, может… — робко подала голос Маруся.

Она за эти несколько минут успела выползти из своего угла и даже натянула длинную, похожую на ночную сорочку, рубаху.

— Не может! — рявкнул я раздражённо. — Сказал же, свободна. И чтобы больше с такими глупостями ко мне не лезла. Ясно выражаюсь?

Маруся посмотрела на меня как побитая собака, потом заломила руки, зарыдала и тоже выскочила на улицу.

— Слава богу… — тихо буркнул я себе под нос. — Очередной дурдом закончился.

Набрал горячей воды в ведро, вынес его на порог. Затем натянул портки. В куче нашлись чистые, видимо, Сенька приготовил. На улице обмылся по пояс. Чисто для порядку.

Где-то со стороны пруда, из зарослей, раздавалась отборная ругань Наума Егорыча. Сенька ухитрился спрятаться в камышах так, что денщик не мог его найти.

Думаю, пора идти выручать слугу. Он же не виноват, что у него барин такой идиот. Был.

Я надел рубаху, тоже чистую. Заправлять не стал, обувь бросил в предбаннике. Пошлёпал прямо босыми пятками по влажной траве. К вечеру выпала роса, видать, завтра будет совсем жарко.

Картина у пруда умиляла. Наум Егорыч метался вдоль берега, как медведь-шатун, потрясая ведром и веником — двумя, надо признать, довольно нелепыми орудиями возмездия. Сенька сидел в воде по горло, в самой гуще зарослей, как встревоженная выхухоль, и категорически отказывался менять место дислокации. Спасало его только то, что денщик, как оказалось, не умеет плавать.

— Вылазь, паскуда! — ревел Наум. — Вылазь, кому говорю! Хужей будет!

— Дык мне и тут неплохо! — булькнуло из камышей. — Водичка тёплая! Я, может, искупаться захотел!

— Я те искупаюсь! Я те так искупаю — сразу чистым отпевать будут!

— Вот потому и не вылажу!

Логика, надо сказать, железная.

Я постоял, понаблюдал за этим представлением. По-хорошему, самое разумное сейчас — развернуться и уйти спать. Пусть они гребутся тут, как хотят. Ну не убьёт же на самом деле Наум парня.

Однако денщик продолжал метаться по берегу весьма активно. Даже не устал ни разу. Есть перспектива, если не вмешаюсь, слугу поутру придётся вылавливать из пруда сетями в виде хладного трупа.

К тому же Арсений, если честно, огрёб ни за что. За чужие грехи. Точнее — за грехи прежнего владельца моего нынешнего тела.

— Наум Егорыч, — окликнул я денщика.

Старый солдат обернулся. Увидел меня — лицо его снова начало наливаться дурной кровью. Думаю, в голове Наума появилась соблазнительная мысль: барин, это конечно, барин, но и пруд глубокий, а несчастные случаи на воде — дело житейское…

— Ведро поставь, — сказал ему спокойно. — И веник брось. Ты с ним как дурак, ей-богу. Разговор есть.

Наум орудия возмездия не бросил, но хотя бы перестал метаться. Уж прогресс.

— Сеньку отпусти. Он ни при чём. Совсем. Мимо проходил, квас нёс. Твоя дочь сама на него свалилась, а не наоборот. Хочешь — вон, у неё спроси, она подтвердит.

— Барин верно грит! — тут же с готовностью отозвались камыши. — Я мимо! Я вообще!..

— Молчи, — беззлобно бросил я в сторону пруда. Камыши благоразумно заткнулись.

Наум сопел. Смотрел на меня исподлобья, тяжело, недоверчиво. Ждал подвоха. Или что барчук вот-вот начнёт куражиться, хорохориться, права качать. Как обычно.

— Теперь про Марусю, — продолжил я. — Слушай меня, Наум Егорыч. Внимательно. Между мной и твоей дочерью ничего не было. Нынче — не было. И впредь не будет. Даю слово.

Старик молчал.

— Пришла — я отослал. Тронуть не тронул. За честь её тоже не волнуйся. Сам ничего плохого никому не скажу и другим язык распускать не позволю. А начнут болтать — уйму. На то я и барин.

Взгляд денщика стал растерянным. Он явно не понимал, с какого перепугу Аркашка — хам и наглец — ведёт себя как нормальный человек. В старом солдате боролись заслуженная ненависть к балбесу-барчуку и что-то новое, необъяснимое. Подозрительно похожее на благодарность.

— Иди, — сказал я. — С дочерью сам разберись, по-своему. Только… давай там, не сильно круто. Дура ещё, молодая. Перебесится. Если хочешь, мужа ей найдём достойного. В общем… поговорите между собой.

Наум коротко кивнул. Развернулся и побрёл к дому. Веник и ведро, впрочем, прихватил. Хозяйственный.

Я подождал, пока денщик скроется из виду, затем повернулся к пруду.

— Вылезай. Ушёл он.

Камыши зашевелились. Из воды, обвешанный тиной и ряской, выбрался Сенька — мокрый, дрожащий, зелёный, как болотный леший. Зубы его отстукивали мелкую дробь.

— Барин… — с трудом выговорил он, глядя на меня совершенно круглыми глазами. — Вы… вы за меня заступились. Перед Наумом.

— Заступился, — согласился я. — Но ты не привыкай.

— Дык вы… — Слуга всё никак не мог подобрать слов. — Вы ж николи… ни за кого… А тут…

— Сенька, — устало сказал я. — Ты сейчас простудишься к чёртовой матери, и придётся искать нового слугу. А мне лень тратить время на такую ерунду. Так что ступай уже в дом. Обсохнуть тебе надо и согреться.

Он кивнул несколько раз, засеменил к усадьбе — и вдруг остановился. Обернулся. Взгляд у Сеньки был странный, непривычный. В нём появилось что-то похожее на преданность. Настоящую. Не собачью, вбитую поколениями холопства, а честную, заработанную.

Ну хоть один человек в этой новой жизни начал испытывать ко мне искренние эмоции. Агафью в расчёт не берём, та Аркашку вынянчила, ей он хоть на голову нагадит, бабуля будет плакать от счастья.

— Вот и ладненько… — сказал сам себе и двинул вслед за Арсением к дому.

Бесконечный день подходил к концу, и мне на самом деле до одури хотелось поужинать, а потом рухнуть в постель. Как говорится, утро вечера мудренее.